Как сделать стрелу для лука



Как сделать стрелу для лука

Как сделать стрелу для лука

Как сделать стрелу для лука

Слава


Над утлой мглой столь кратких поколений,
пришедших в мир, как посетивших мир,
нет ничего достойней сожалений,
чем свет несвоевременных мерил.
По городам, поделенным на жадность,
он катится, как розовый транзит,
о, очень приблизительная жалость
в его глазах намеренно скользит.
Но снежная Россия поднимает
свой утлый дым над крышами имен,
как будто он еще не понимает,
но всё же вскоре осознает он
ее полуовальные портреты,
ее глаза, а также голоса,
к эстетике минувшего столетья
анапесты мои соотнеся.
В иных домах, над запахами лестниц,
над честностью, а также над жульем,
мы доживем до аналогий лестных,
до сексуальных истин доживем.
В иных домах договорим о славе,
и в жалости потеющую длань,
как в этих скудных комнатах, оставим
агностицизма северную дань.
Прости, о, Господи, мою витиеватость,
неведенье всеобщей правоты
среди кругов, овалами чреватых,
и столь рациональной простоты.
Прости меня — поэта, человека —
о, кроткий Бог убожества всего,
как грешника или как сына века,
всего верней — как пасынка его.

1957-1962

Poem list

Пилигримы

«Мои мечты и чувства в сотый раз
Идут к тебе дорогой пилигримов.»
В. Шекспир


Мимо ристалищ, капищ,
мимо храмов и баров,
мимо шикарных кладбищ,
мимо больших базаров,
мира и горя мимо,
мимо Мекки и Рима,
синим солнцем палимы,
идут по земле пилигримы.
Увечны они, горбаты,
голодны, полуодеты,
глаза их полны заката,
сердца их полны рассвета.
За ними поют пустыни,
вспыхивают зарницы,
звезды горят над ними,
и хрипло кричат им птицы:
что мир останется прежним,
да, останется прежним,
ослепительно снежным,
и сомнительно нежным,
мир останется лживым,
мир останется вечным,
может быть, постижимым,
но все-таки бесконечным.
И, значит, не будет толка
от веры в себя да в Бога.
...  И, значит, остались только
иллюзия и дорога.
И быть над землей закатам,
и быть над землей рассветам.
Удобрить ее солдатам.
Одобрить ее поэтам.

1958

Poem list

Лесная идиллия


I


Она:
          Ах, любезный пастушок,
          у меня от жизни шок.
Он:
          Ах, любезная пастушка,
          у меня от жизни — юшка.
Вместе:
          Руки мерзнут.  Ноги зябнут.
          Не пора ли нам дерябнуть.

II


Она:
          Ох, любезный мой красавчик,
          у меня с собой мерзавчик.
Он:
          Ах, любезная пастушка,
          у меня с собой косушка.
Вместе:
          Славно выпить на природе,
          где не встретишь бюст Володи!

III


Она:
          До свиданья, девки-козы,
          возвращайтесь-ка в колхозы.
Он:
          До свидания, буренки,
          дайте мне побыть в сторонке.
Вместе:
          Хорошо принять лекарства
          от судьбы и государства!

IV


Она:
          Мы уходим в глушь лесную.
          Брошу книжку записную.
Он:
          Удаляемся от света.
          Не увижу сельсовета.
Вместе:
          Что мы скажем честным людям?
          Что мы с ними жить не будем.

V


Он:
          Что мы скажем как с облавой
          в лес заявится легавый?
Она:
          Что с милёнком по душе
          жить, как Ленин, в шалаше.
Вместе:
          Ах, пастушка, ты — философ!
          Больше нет к тебе вопросов.

VI


Она:
          Буду голой в полнолунье
          я купаться, как Колдунья.
Он:
          И на зависть партизанам
          стану я твоим Тарзаном.
Вместе:
          В чаще леса, гой-еси,
          лучше слышно Би-Би-Си!

VII


Она:
          Будем воду без закуски
          мы из речки пить по-русски.
Он:
          И питаясь всухомятку
          станем слушать правду-матку.
Вместе:
          Сладко слушать заграницу,
          нам дающую пшеницу.

VIII


Она:
          Соберу грибов и ягод,
          чтобы нам хватило на год.
Он:
          Лес, приют листов и шишек,
          не оставит без дровишек.
Вместе:
          Эх, топорик дровосека
          крепче темени генсека!

IX


Она:
          Я в субботу дроле баню
          под корягою сварганю.
Он:
          Серп и молот бесят милку.
          Подарю ей нож и вилку.
Вместе:
          Гей да брезгует шершавый
          ради гладкого державой!

X


Она:
          А когда зима нагрянет
          милка дроле печкой станет.
Он:
          В печке той мы жар раздуем.
          Ни черта.  Перезимуем.
Вместе:
          Говорят, чем стужа злее,
          тем теплее в мавзолее.

XI


Она:
          Глянь, стучит на елке дятел
          как стукач, который спятил.
Он:
          Хорошо вослед вороне
          вдаль глядеть из-под ладони.
Вместе:
          Елки-палки, лес густой!
          Нет конца одной шестой.

XII


Она:
          Ах, вдыхая запах хвои,
          с дролей спать приятней вдвое!
Он:
          Хорошо дышать березой,
          пьяный ты или тверезый.
Вместе:
          Если сильно пахнет тленом,
          это значит где-то Пленум.

XIII


Она:
          Я твоя, как вдох озона.
          Нас разлучит только зона.
Он:
          Я, пастушка, твой до гроба.
          Если сядем, сядем оба.
Вместе:
          Тяжелы статей скрижали.
          Сядем вместе.  Как лежали.

XIV


Она:
          Что за мысли, в самом деле!
          Точно гриб поганый съели.
Он:
          Дело в нём, в грибе поганом:
          В животе чекист с наганом.
Вместе:
          Ну-ка вывернем нутро
          на состав Политбюро!

XV


Она:
          Славься, лес, и славься, поле!
          Стало лучше нашей дроле!
Он:
          Славьтесь, кущи и опушки!
          Полегчало враз пастушке!
Вместе:
          Хорошо предаться ласке
          после сильной нервной встряски.

XVI


Она:
          Хорошо лобзать моншера
          без Булата и торшера
Он:
          Славно слушать пенье пташки
          лежа в чаще на милашке.
Вместе:
          Слава полю!  Слава лесу!
          Нет — начальству и прогрессу.

Вместе:


          С государством щей не сваришь.
          Если сваришь — отберёт.
          Но чем дальше в лес, товарищ,
          тем, товарищ, больше в рот.
          Ни иконы, ни Бердяев,
          ни журнал «За рубежом»
          не спасут от негодяев,
          пьющих нехотя Боржом.
          Глянь, стремленье к перемене
          вредно даже Ильичу.
          Бросить всё к едрене фене —
          вот что русским по плечу.
          Власти нету в чистом виде.
          Фараону без раба
          и тем паче — пирамиде
          неизбежная труба.
          Приглядись, товарищ, к лесу!
          И особенно к листве.
          Не чета КПССу,
          листья вечно в большинстве!
          В чем спасенье для России?
          Повернуть к начальству «жэ».
          Волки, мишки и косые
          это сделали уже.
          Мысль нагнать четвероногих
          нам, имеющим лишь две,
          привлекательнее многих
          мыслей в русской голове.
          Бросим должность, бросим званья,
          лицемерить и дрожать.
          Не пора ль венцу созданья
          лапы теплые пожать?

1960-е

Poem list

Я как Улисс

О.Б.


Зима, зима, я еду по зиме,
куда-нибудь по видимой отчизне,
гони меня, ненастье, по земле,
хотя бы вспять гони меня по жизни.
Ну, вот Москва и утренний уют
в арбатских переулках парусинных,
и чужаки попрежнему снуют
в январских освещенных магазинах.
И желтизна разрозненных монет,
и цвет лица криптоновый все чаще,
гони меня:  как новый Ганимед
хлебну зимой изгнаннической чаши.
И не пойму, откуда и куда
я двигаюсь, как много я теряю
во времени, в дороге, повторяя:
ох, боже мой, какая ерунда.
Ох, боже мой, не многого прошу,
ох, боже мой, богатый или нищий,
но с каждым днем я прожитым дышу
уверенней, и сладостней, и чище.
Мелькай, мелькай по сторонам, народ,
я двигаюсь, и кажется отрадно,
что, как Улисс, гоню себя вперед,
но двигаюсь попрежнему обратно.
Так человека встречного лови
и все тверди в искусственном порыве:
от нынешней до будущей любви
живи добрей, страдай неприхотливей.

1961

Poem list

Комментарий


Смешной романс.  Да, все мы таковы,
страдальцы торопливые, увы,
ведь мужество смешно, забавен страх,
легко теперь остаться в дураках.
Пойди пойми, над чем смеется век,
о, как тебе неловко, человек.
Так где-то на рассвете в сентябре
бредешь в громадном проходном дворе,
чуть моросит за чугуном ворот,
сухой рукой ты вытираешь рот,
и вот выходишь на пустой проспект,
и вдоль витрин и вымокших газет,
вдоль фонарей, оград, за поворот
все дальше ты уходишь от ворот,
в которых всё живут твои друзья,
которых ни любить, ни гнать нельзя,
все дальше, дальше ты.  И на углу
сворачиваешь в утреннюю мглу.
Ступай, ступай.  И думай о себе.
В твоей судьбе, как и в любой судьбе,
переплелись, как теплые тела,
твои дела и не твои дела
с настойчивой усталостью души.
Ты слышишь эту песенку в тиши:
              Вперед-вперед, отечество мое,
              куда нас гонит храброе жулье,
              куда нас гонит злобный стук идей
              и хор апоплексических вождей.
Вперед-вперед, за нами правота,
вперед-вперед, как наша жизнь верна,
вперед-вперед, не жалко живота,
привет тебе, счастливая война.
              Вперед-вперед, за радиожраньем,
              вперед-вперед, мы лучше всех живем,
              весь белый свет мы слопаем живьем,
              хранимые лысеющим жульем,
хвала тебе, прелестный белый свет,
хвала тебе, удачная война,
вот я из тех, которым места нет,
рассчитывай не слишком на меня.
              Прощай, прощай, когда-нибудь умру,
              а ты, сосед, когда-нибудь ответь
              Лжецу, который делает игру,
              когда тебе понадобится смерть.
Ты слышишь эту песенку в тиши.
Иди, иди, пройти квартал спеши.
Ступай, ступай, быстрее проходи,
Ступай, ступай, весь город впереди.
Ступай, ступай, начнется скоро день
твоих и не твоих поспешных дел.
Вот так всегда — здесь время вдаль идет,
а кто-то в стороне о нем поет.
Ступай, ступай, быстрее проходи.
Иди, иди, весь город впереди.
Еще на день там возникает жизнь,
но к шествию ты присоединись,
а если надо — будешь впереди,
квартал с поющим песню обойди.

«Шествие»
Сентябрь-ноябрь 1961
Ленинград

Poem list

Романс Вора


Оттуда взять, отсюда взять.
Куда потом сложить.
Рукою в глаз, коленом в зад,
и так всю жизнь прожить.
И день бежит, и дождь идет,
во мгле бежит авто,
и кто-то жизнь у нас крадет,
но непонятно кто.
Держи-лови, вперед, назад,
подонок, сука, тать!
Оттуда взять, отсюда взять,
кому потом продать.
Звонки, гудки, свистки, дела,
в конце всего — погост,
и смерть пришла, и жизнь прошла
как будто псу под хвост.
Свистеть щеглом и сыто жить,
а также лезть в ярмо,
потом и то и то сложить
и получить дерьмо.
И льется дождь, и град летит,
везде огни, вода,
но чей-то взгляд следит, следит
за мной всегда, всегда.
Влезай, влетай в окно, птенец,
вдыхай амбре дерьма,
стрельба и смерть — один конец,
а на худой — тюрьма.
И жизнь и смерть в одних часах,
о, странное родство!
Всевышний сыщик в небесах
и чье-то воровство.
Тебе меня не взять, не взять,
не вдеть кольца в ноздрю,
рукою в глаз, коленом в зад,
и головой — в петлю!

«Шествие»
Сентябрь-ноябрь 1961
Ленинград

Poem list

Романс для Крысолова и Хора


Шум шагов,
шум шагов,
бой часов,
              снег летит,
              снег летит,
              на карниз.
Если слы-
шишь приглу-
шенный зов,
              то спускай-
              ся по лест-
              нице вниз.
Город спит,
город спит,
спят дворцы,
              снег летит
              вдоль ночных
              фо-нарей,
Город спит,
город спит,
спят отцы,
              обхватив
              животы
              матерей.
В этот час,
в этот час,
в этот миг
              над карни-
              зами кру-
              жится снег,
в этот час
мы ухо-
дим от них,
              в этот час
              мы ухо-
              дим навек.
Нас ведет
Крысолов!
Крысолов!
              вдоль па-не-
              лей и цин-
              ковых крыш,
и звенит
и летит
из углов
              светлый хор
              возвратив-
              шихся крыс.
Вечный мальчик,
молодчик,
юнец,
              вечный мальчик,
              любовник,
              дружок,
обер-нись
огля-нись,
наконец,
              как вита-
              ет над на-
              ми снежок.
За спи-ной
полусвет,
полумрак,
              только пят-
              нышки, пят-
              нышки глаз,
кто б ты ни
был — подлец
иль дурак,
              все равно
              здесь не вспом-
              нят о нас!
Так за флей-
той настой-
чивей мчись,
              снег следы
              за-метет,
              за-несет,
от безумья
забвеньем
лечись!
              От забвенья
              безумье
              спасет.
Так спаси-
бо тебе,
Крысолов,
              на чужби-
              не отцы
              голосят,
так спаси-
бо за слав-
ный улов,
              никаких
              возвраще-
              ний назад.
Как он вы-
глядит — брит
или лыс,
              наплевать
              на при-чес-
              ку и вид,
но счастли-
вое пе-
ние крыс
              как всегда
              над Россией
              звенит!
Вот и жизнь,
вот и жизнь
пронеслась,
              вот и город
              заснежен
              и мглист,
только пом-
нишь безум-
ную власть
              и безум-
              ный уве-
              ренный свист.
Так запомни
лишь несколько
слов:
              нас ведет
              от зари
              до зари,
нас ведет
Крысолов!
Крысолов!
              Нас ведет
              Крысолов —
              повтори.

«Шествие»
Сентябрь-Ноябрь 1961
Ленинград

Poem list

   

1


Под вечер он видит, застывши в дверях:
два всадника скачут в окрестных полях,
как будто по кругу, сквозь рощу и гать,
и долго не могут друг друга догнать.
То бросив поводья, поникнув, устав,
то снова в седле возбужденно привстав,
и быстро по светлому склону холма,
то в рощу опять, где сгущается тьма.
Два всадника скачут в вечерней грязи,
не только от дома, от сердца вблизи,
друг друга они окликают, зовут,
небесные рати за рощу плывут.
И так никогда им на свете вдвоем
сквозь рощу и гать, сквозь пустой водоем,
не ехать ввиду станционных постов,
как будто меж ними не сотня кустов!
Вечерние призраки!  — где их следы,
не видеть двойного им всплеска воды,
их вновь возвращает к себе тишина,
он знает из окриков их имена.
По сельской дороге в холодной пыли,
под черными соснами, в комьях земли,
два всадника скачут над бледной рекой,
два всадника скачут:  тоска и покой.

2


Пустая дорога под соснами спит,
смолкает за стеклами топот копыт,
я знаю обоих, я знаю давно:
так сердце звучит, как им мчаться дано.
Так сердце стучит:  за ударом удар,
с полей наплывает холодный угар,
и волны сверкают в прибрежных кустах,
и громко играет любимый состав.
Растаял их топот, а сердце стучит!
Нисходит на шепот, но все ж не молчит,
и, значит, они продолжают скакать!
Способны умолкнуть, не могут — смолкать.
Два всадника мчатся в полночную мглу,
один за другим, пригибаясь к седлу,
по рощам и рекам, по черным лесам,
туда, где удастся им взмыть к небесам.

3


Июльскою ночью в поселке темно.
Летит мошкара в золотое окно.
Горячий приемник звенит на полу,
и смелый Гиллеспи подходит к столу.
От черной печали до твердой судьбы,
от шума в начале до ясной трубы,
от лирики друга до счастья врага
на свете прекрасном всего два шага.
Я жизни своей не люблю, не боюсь,
я с веком своим ни за что не борюсь.
Пускай что угодно вокруг говорят,
меня беспокоят, его веселят.
У каждой околицы этой страны,
на каждой ступеньке, у каждой стены,
в недальное время, брюнет иль блондин,
появится дух мой, в двух лицах един.
И просто за смертью, на первых порах,
хотя бы вот так, как развеянный прах,
потомков застав над бумагой с утра,
хоть пылью коснусь дорогого пера.

4


Два всадника скачут в пространстве ночном,
кустарник распался в тумане речном,
то дальше, то ближе, за юной тоской
несется во мраке прекрасный покой.
Два всадника скачут, их тени парят.
Над сельской дорогой все звезды горят.
Копыта стучат по заснувшей земле.
Мужчина и женщина едут во мгле.

7-9 июня 1962

Poem list

Одной поэтессе


Я заражен нормальным классицизмом.
А вы, мой друг, заражены сарказмом.
Конечно, просто сделаться капризным,
по ведомству акцизному служа.
К тому ж, вы звали этот век железным.
Но я не думал, говоря о разном,
что, зараженный классицизмом трезвым,
я сам гулял по острию ножа.
Теперь конец моей и вашей дружбе.
Зато — начало многолетней тяжбе.
Теперь и вам продвинуться по службе
мешает Бахус, но никто другой.
Я оставляю эту ниву тем же,
каким взошел я на нее.  Но так же
я затвердел, как Геркуланум в пемзе.
И я для вас не шевельну рукой.
Оставим счеты.  Я давно в неволе.
Картофель ем и сплю на сеновале.
Могу прибавить, что теперь на воре
уже не шапка — лысина горит.
Я эпигон и попугай.  Не вы ли
жизнь попугая от себя скрывали?
Когда мне вышли от закона «вилы»,
я вашим прорицаньем был согрет.
Служенье Муз чего-то там не терпит.
Зато само обычно так торопит,
что по рукам бежит священный трепет,
и несомненна близость Божества.
Один певец подготовляет рапорт,
другой рождает приглушенный ропот,
а третий знает, что он сам — лишь рупор,
и он срывает все цветы родства.
И скажет смерть, что не поспеть сарказму
за силой жизни.  Проницая призму,
способен он лишь увеличить плазму.
Ему, увы, не озарить ядра.
И вот, столь долго состоя при Музах,
я отдал предпочтенье классицизму,
хоть я и мог, как старец в Сиракузах,
взирать на мир из глубины ведра.
Оставим счеты.  Вероятно, слабость.
Я, предвкушая ваш сарказм и радость,
в своей глуши благословляю разность:
жужжанье ослепительной осы
в простой ромашке вызывает робость.
Я сознаю, что предо мною пропасть.
И крутится сознание, как лопасть
вокруг своей негнущейся оси.
Сапожник строит сапоги.  Пирожник
сооружает крендель.  Чернокнижник
листает толстый фолиант.  А грешник
усугубляет, что ни день, грехи.
Влекут дельфины по волнам треножник,
и Аполлон обозревает ближних —
в конечном счете, безгранично внешних.
Шумят леса, и небеса глухи.
Уж скоро осень.  Школьные тетради
лежат в портфелях.  Чаровницы, вроде
вас, по утрам укладывают пряди
в большой пучок, готовясь к холодам.
Я вспоминаю эпизод в Тавриде,
наш обоюдный интерес к природе,
всегда в ее дикорастущем виде,
и удивляюсь, и грущу, мадам.

Август-сентябрь 1965
Норенская

Poem list

Два часа в резервуаре

«Мне скучно, бес...»
А.С. Пушкин

I


Я есть антифашист и антифауст.
Их либе жизнь и обожаю хаос.
Их бин хотеть, геноссе официрен,
дем цайт цум Фауст коротко шпацирен.

II


Но подчиняясь польской пропаганде,
он в Кракове грустил о фатерланде,
мечтал о философском диаманте,
и сомневался в собственном таланте.
Он поднимал платочки женщин с пола.
Он горячился по вопросам пола.
Играл в команде факультета в поло.
Он изучал картежный катехизис
и познавал картезианства сладость.
Потом полез в артезианский кладезь
эгоцентризма.  Боевая хитрость,
которой отличался Клаузевиц,
была ему, должно быть, незнакома,
поскольку фатер был краснодеревец.
Цумбайшпиль, бушевала глаукома,
чума, холера унд туберкулёзен.
Он защищался шварце папиросен.
Его влекли цыгане или мавры.
Потом он был помазан в бакалавры.
Потом снискал лиценциата лавры
и пел студентам:  «Кембрий...  динозавры...»
Немецкий человек.  Немецкий ум.
Тем более, когито эрго сум.
Германия, конечно, юбер аллес.
(В ушах звучит знакомый венский вальс.)
Он с Краковом простился без надрыва
и покатил на дрожках торопливо
за кафедрой и честной кружкой пива.

III


Сверкает в тучах месяц-молодчина.
Огромный фолиант.  Над ним — мужчина.
Чернеет меж густых бровей морщина.
В глазах — арабских кружев чертовщина.
В руке дрожит кордовский черный грифель,
в углу — его рассматривает в профиль
арабский представитель Меф-ибн-Стофель.
Пылают свечи.  Мышь скребет под шкафом.
«Герр доктор, полночь».  «Яволь, шлафен, шлафен».
Две черных пасти произносят:  «мяу».
Неслышно с кухни входит идиш фрау.
В руках ее шипит омлет со шпеком.
Герр доктор чертит адрес на конверте:
«Готт штрафе Ингланд, Лондон, Франсис Бекон».
Приходят и уходят мысли, черти.
Приходят и уходят гости, годы...
Потом не вспомнить платья, слов, погоды.
Так проходили годы шито-крыто.
Он знал арабский, но не знал санскрита.
И с опозданьем, гей, была открыта
им айне кляйне фройляйн Маргарита.
Тогда он написал в Каир депешу,
в которой отказал он черту душу.
Приехал Меф, и он переоделся.
Он в зеркало взглянул и убедился,
что навсегда теперь переродился.
Он взял букет и в будуар девицы
отправился.  Унд вени, види, вици.

IV


Их либе ясность.  Я.  Их либе точность.
Их бин просить не видеть здесь порочность.
Ви намекайт, что он любил цветочниц.
Их понимайт, что дас ист ганце срочность.
Но эта сделка махт дер гроссе минус.
Ди тойчно шпрахе, махт дер гроссе синус:
душа и сердце найн гехапт на вынос.
От человека, аллес, ждать напрасно:
«Остановись, мгновенье, ты прекрасно».
Меж нами дьявол бродит ежечасно
и поминутно этой фразы ждет.
Однако, человек, майн либе геррен,
настолько в сильных чувствах неуверен,
что поминутно лжет, как сивый мерин,
но, словно Гёте, маху не дает.
Унд гроссер дихтер Гёте дал описку,
чем весь сюжет подверг а ганце риску.
И Томас Манн сгубил свою подписку,
а шер Гуно смутил свою артистку.
Искусство есть искусство есть искусство...
Но лучше петь в раю, чем врать в концерте.
Ди кунст гехапт потребность в правде чувства.
В конце концов, он мог бояться смерти.
Он точно знал, откуда взялись черти.
Он съел дер дог в Ибн-Сине и в Галене.
Он мог дас вассер осушить в колене.
И возраст мог он указать в полене.
Он знал, куда уходят звезд дороги.
Но доктор Фауст нихц не знал о Боге.

V


Есть мистика.  Есть вера.  Есть Господь.
Есть разница меж них.  И есть единство.
Одним вредит, других спасает плоть.
Неверье — слепота, а чаще — свинство.
Бог смотрит вниз.  А люди смотрят вверх.
Однако, интерес у всех различен.
Бог органичен.  Да.  А человек?
А человек, должно быть, ограничен.
У человека есть свой потолок,
держащийся вообще не слишком твердо.
Но в сердце льстец отыщет уголок,
и жизнь уже видна не дальше черта.
Таков был доктор Фауст.  Таковы
Марло и Гёте, Томас Манн и масса
певцов, интеллигентов унд, увы,
читателей в среде другого класса.
Один поток сметает их следы,
их колбы — доннерветтер! — мысли, узы...
И дай им Бог успеть спросить:  «Куды?!»  —
и услыхать, что вслед им крикнут Музы.
А честный немец сам дер вег цурюк,
не станет ждать, когда его попросят.
Он вальтер достает из теплых брюк
и навсегда уходит в ватер-клозет.

VI


Фройляйн, скажите:  вас ист дас «инкубус»?
Инкубус дас ист айне кляйне глобус.
Нох гроссер дихтер Гёте задал ребус.
Унд ивиковы злые журавли,
из веймарского выпорхнув тумана,
ключ выхватили прямо из кармана.
И не спасла нас зоркость Эккермана.
И мы теперь, матрозен, на мели.
Есть истинно духовные задачи.
А мистика есть признак неудачи
в попытке с ними справиться.  Иначе,
их бин, не стоит это толковать.
Цумбайшпиль, потолок — предверье крыши.
Поэмой больше, человеком — ницше.
Я вспоминаю Богоматерь в нише,
обильный фриштик, поданный в кровать.
Опять зептембер.  Скука.  Полнолунье.
В ногах мурлычет серая колдунья.
А под подушку положил колун я...
Сейчас бы шнапсу...  это...  апгемахт.
Яволь.  Зептембер.  Портится характер.
Буксует в поле тарахтящий трактор.
Их либе жизнь и «Фёлькиш Беобахтер».
Гут нахт, майн либе геррен.  Я.  Гут нахт.

8 сентября 1965
Норенская

Poem list

Остановка в пустыне


Теперь так мало греков в Ленинграде,
что мы сломали Греческую церковь,
дабы построить на свободном месте
концертный зал.  В такой архитектуре
есть что-то безнадежное.  А впрочем,
концертный зал на тыщу с лишним мест
не так уж безнадежен:  это — храм,
и храм искусства.  Кто же виноват,
что мастерство вокальное дает
сбор больший, чем знамена веры?
Жаль только, что теперь издалека
мы будем видеть не нормальный купол,
а безобразно плоскую черту.
Но что до безобразия пропорций,
то человек зависит не от них,
а чаще от пропорций безобразья.
Прекрасно помню, как ее ломали.
Была весна, и я как раз тогда
ходил в одно татарское семейство,
неподалеку жившее.  Смотрел
в окно и видел Греческую церковь.
Всё началось с татарских разговоров;
а после в разговор вмешались звуки,
сливавшиеся с речью поначалу,
но вскоре — заглушившие ее.
В церковный садик въехал экскаватор
с подвешенной к стреле чугунной гирей.
И стены стали тихо поддаваться.
Смешно не поддаваться, если ты
стена, а пред тобою — разрушитель.
К тому же, экскаватор мог считать
ее предметом неодушевленным
и, до известной степени, подобным
себе.  А в неодушевленном мире
не принято давать друг другу сдачи.
Потом туда согнали самосвалы,
бульдозеры...  И как-то в поздний час
сидел я на развалинах абсиды.
В провалах алтаря зияла ночь.
И я — сквозь эти дыры в алтаре —
смотрел на убегавшие трамваи,
на вереницу тусклых фонарей.
И то, чего вообще не встретишь в церкви,
теперь я видел через призму церкви.
Когда-нибудь, когда не станет нас,
точнее — после нас, на нашем месте
возникнет тоже что-нибудь такое,
чему любой, кто знал нас, ужаснется.
Но знавших нас не будет слишком много.
Вот так, по старой памяти, собаки
на прежнем месте задирают лапу.
Ограда снесена давным-давно,
но им, должно быть, грезится ограда.
Их грезы перечеркивают явь.
А может быть земля хранит тот запах:
асфальту не осилить запах псины.
И что им этот безобразный дом!
Для них тут садик, говорят вам — садик.
А то, что очевидно для людей,
собакам совершенно безразлично.
Вот это и зовут:  «собачья верность».
И если довелось мне говорить
всерьез об эстафете поколений,
то верю только в эту эстафету.
Вернее, в тех, кто ощущает запах.
Так мало нынче в Ленинграде греков,
да и вообще — вне Греции — их мало.
По крайней мере, мало для того,
чтоб сохранить сооруженья веры.
А верить в то, что мы сооружаем
от них никто не требует.  Одно,
должно быть, дело нацию крестить,
а крест нести — уже совсем другое.
У них одна обязанность была.
Они ее исполнить не сумели.
Непаханное поле заросло.
«Ты, сеятель, храни свою соху,
а мы решим, когда нам колоситься».
Они свою соху не сохранили.
Сегодня ночью я смотрю в окно
и думаю о том, куда зашли мы?
И от чего мы больше далеки:
от православья или эллинизма?
К чему близки мы?  Что там, впереди?
Не ждет ли нас теперь другая эра?
И если так, то в чем наш общий долг?
И что должны мы принести ей в жертву?

1966

Poem list

Речь о пролитом молоке

I

1


Я пришел к Рождеству с пустым карманом.
Издатель тянет с моим романом.
Календарь Москвы заражен Кораном.
Не могу я встать и поехать в гости
ни к приятелю, у которого плачут детки,
ни в семейный дом, ни к знакомой девке.
Всюду необходимы деньги.
Я сижу на стуле, трясусь от злости.

2


Ах, проклятое ремесло поэта.
Телефон молчит, впереди диета.
Можно в месткоме занять, но это —
все равно, что занять у бабы.
Потерять независимость много хуже,
чем потерять невинность.  Вчуже,
полагаю, приятно мечтать о муже,
приятно произносить «пора бы».

3


Зная мой статус, моя невеста
пятый год за меня ни с места;
и где она нынче, мне неизвестно:
правды сам черт из нее не выбьет.
Она говорит:  «Не горюй напрасно.
Главное — чувства!  Единогласно?»
И это с ее стороны прекрасно.
Но сама она, видимо, там, где выпьет.

4


Я вообще отношусь с недоверьем к ближним.
Оскорбляю кухню желудком лишним.
В довершенье всего досаждаю личным
взглядом на роль человека в жизни.
Они считают меня бандитом,
издеваются над моим аппетитом.
Я не пользуюсь у них кредитом.
«Наливайте ему пожиже!»

5


Я вижу в стекле себя холостого.
Я факта в толк не возьму простого,
как дожил до от Рождества Христова
Тысяча Девятьсот Шестьдесят Седьмого.
Двадцать шесть лет непрерывной тряски,
рытья по карманам, судейской таски,
ученья строить Закону глазки,
изображать немого.

6


Жизнь вокруг идет как по маслу.
(Подразумеваю, конечно, массу.)
Маркс оправдывается.  Но, по Марксу,
давно пора бы меня зарезать.
Я не знаю, в чью пользу сальдо.
Мое существование парадоксально.
Я делаю из эпохи сальто.
Извините меня за резвость!

7


То есть, все основания быть спокойным.
Никто уже не кричит:  «По коням!»
Дворяне выведены под корень.
Ни тебе Пугача, ни Стеньки.
Зимний взят, если верить байке.
Джугашвили хранится в консервной банке.
Молчит орудие на полубаке.
В голове моей — только деньги.

8


Деньги прячутся в сейфах, в банках,
в полу, в чулках, в потолочных балках,
в несгораемых кассах, в почтовых бланках.
Наводняют собой Природу!
Шумят пачки новеньких ассигнаций,
словно вершины берез, акаций.
Я весь во власти галлюцинаций.
Дайте мне кислороду!

9


Ночь.  Шуршание снегопада.
Мостовую тихо скребет лопата.
В окне напротив горит лампада.
Я торчу на стальной пружине.
Вижу только лампаду.  Зато икону
я не вижу.  Я подхожу к балкону.
Снег на крыши кладет попону,
и дома стоят, как чужие.

II

10


Равенство, брат, исключает братство.
В этом следует разобраться.
Рабство всегда порождает рабство.
Даже с помощью революций.
Капиталист развел коммунистов.
Коммунисты превратились в министров.
Последние плодят морфинистов.
Почитайте, что пишет Луций.

11


К нам не плывет золотая рыбка.
Маркс в производстве не вяжет лыка.
Труд не является товаром рынка.
Так говорить — оскорблять рабочих.
Труд — это цель бытия и форма.
Деньги — как бы его платформа.
Нечто помимо путей прокорма.
Размотаем клубочек.

12


Вещи больше, чем их оценки.
Сейчас экономика просто в центре.
Объединяет нас вместо церкви,
объясняет наши поступки.
В общем, каждая единица
по своему существу — девица.
Она желает объединиться.
Брюки просятся к юбке.

13


Шарик обычно стремится в лузу.
(Я, вероятно, терзаю Музу.)
Не Конкуренции, но Союзу
принадлежит прекрасное завтра.
(Я отнюдь не стремлюсь в пророки.
Очень возможно, что эти строки
сократят ожиданья сроки:
«Год засчитывать за два».)

14


Пробил час, и пора настала
для брачных уз Труда — Капитала.
Блеск презираемого металла
(дальше — изображенье в лицах)
приятней, чем пустота в карманах,
проще, чем чехарда тиранов,
лучше цивилизации наркоманов,
общества, выросшего на шприцах.

15


Грех первородства — не суть сиротства.
Многим, бесспорно, любезней скотство.
Проще различье найти, чем сходство:
«У Труда с Капиталом контактов нету».
Тьфу-тьфу, мы выросли не в Исламе,
хватит трепаться о пополаме.
Есть влечение между полами.
Полюса создают планету.

16


Как холостяк я грущу о браке.
Не жду, разумеется, чуда в раке.
В семье есть ямы и буераки.
Но супруги — единственный тип владельцев
того, что они создают в усладе.
Им не требуется «Не укради».
Иначе все пойдем Христа ради.
Поберегите своих младенцев!

17


Мне, как поэту, все это чуждо.
Больше:  я знаю, что «коемуждо...»
Пишу и вздрагиваю:  вот чушь-то,
неужто я против законной власти?
Время спасет, коль они неправы.
Мне хватает скандальной славы.
Но плохая политика портит нравы.
Это уж — по нашей части!

18


Деньги похожи на добродетель.
Не падая сверху — Аллах свидетель, —
деньги чаще летят на ветер
не хуже честного слова.
Ими не следует одолжаться.
С нами в гроб они не ложатся.
Им предписано умножаться,
словно в баснях Крылова.

19


Задние мысли сильней передних.
Любая душа переплюнет ледник.
Конечно, обществу проповедник
нужней, чем слесарь, науки.
Но, пока нигде не слыхать пророка,
предлагаю — дабы еще до срока
не угодить в объятья порока:
займите чем-нибудь руки.

20


Я не занят, в общем, чужим блаженством.
Это выглядит красивым жестом.
Я занят внутренним совершенством:
полночь — полбанки — лира.
Для меня деревья дороже леса.
У меня нет общего интереса.
Но скорость внутреннего прогресса
больше, чем скорость мира.

21


Это — основа любой известной
изоляции.  Дружба с бездной
представляет сугубо местный
интерес в наши дни.  К тому же
это свойство несовместимо
с братством, равенством и, вестимо,
благородством невозместимо,
недопустимо в муже.

22


Так, тоскуя о превосходстве,
как Топтыгин на воеводстве,
я пою вам о производстве.
Буде указанный выше способ
всеми правильно будет понят,
общество лучших сынов нагонит,
факел разума не уронит,
осчастливит любую особь.

23


Иначе — верх возьмут телепаты,
буддисты, спириты, препараты,
фрейдисты, неврологи, психопаты.
Кайф, состояние эйфории,
диктовать нам будет свои законы.
Наркоманы прицепят себе погоны.
Шприц повесят вместо иконы
Спасителя и Святой Марии.

24


Душу затянут большой вуалью.
Объединят нас сплошной спиралью.
Воткнут в розетку с этил-моралью.
Речь освободят от глагола.
Благодаря хорошему зелью,
закружимся в облаках каруселью.
Будем опускаться на землю
исключительно для укола.

25


Я уже вижу наш мир, который
покрыт паутиной лабораторий.
А паутиною траекторий
покрыт потолок.  Как быстро!
Это неприятно для глаза.
Человечество увеличивается в три раза.
В опасности белая раса.
Неизбежно смертоубийство.

26


Либо нас перережут цветные.
Либо мы их сошлем в иные
миры.  Вернемся в свои пивные.
Но то и другое — не христианство.
Православные!  Это не дело!
Что вы смотрите обалдело?!
Мы бы предали Божье Тело,
расчищая себе пространство.

27


Я не воспитывался на софистах.
Есть что-то дамское в пацифистах.
Но чистых отделять от нечистых —
не наше право, поверьте.
Я не указываю на скрижали.
Цветные нас, бесспорно, прижали.
Но не мы их на свет рожали,
не нам предавать их смерти.

28


Важно многим создать удобства.
(Это можно найти у Гоббса.)
Я сижу на стуле, считаю до ста.
Чистка — грязная процедура.
Не принято плясать на могиле.
Создать изобилие в тесном мире —
это по-христиански.  Или:
в этом и состоит Культура.

29


Нынче поклонники оборота
«Религия — опиум для народа»
поняли, что им дана свобода,
дожили до золотого века.
Но в таком реестре (издержки слога)
свобода не выбрать — весьма убога.
Обычно тот, кто плюет на Бога,
плюет сначала на человека.

30


«Бога нет.  А земля в ухабах».
«Да, не видать.  Отключусь на бабах».
Творец, творящий в таких масштабах,
делает слишком большие рейды
между объектами.  Так что то, что
там Его царствие, — это точно.
Оно от мира сего заочно.
Сядьте на свои табуреты.

31


Ночь.  Переулок.  Мороз блокады.
Вдоль тротуаров лежат карпаты.
Планеты раскачиваются, как лампады,
которые Бог возжег в небосводе
в благоговеньи своем великом
перед непознанным нами ликом
(поэзия делает смотр уликам),
как в огромном кивоте.

III

32


В Новогоднюю ночь я сижу на стуле.
Ярким блеском горят кастрюли.
Я прикладываюсь к микстуре.
Нерв разошелся, как черт в сосуде.
Ощущаю легкий пожар в затылке.
Вспоминаю выпитые бутылки,
вологодскую стражу, Кресты, Бутырки.
Не хочу возражать по сути.

33


Я сижу на стуле в большой квартире.
Ниагара клокочет в пустом сортире.
Я себя ощущаю мишенью в тире,
вздрагиваю при малейшем стуке.
Я закрыл парадное на засов, но
ночь в меня целит рогами Овна,
словно Амур из лука, словно
Сталин в XVII съезд из «тулки».

34


Я включаю газ, согреваю кости.
Я сижу на стуле, трясусь от злости.
Не желаю искать жемчуга в компосте!
Я беру на себя эту смелость!
Пусть изучает навоз кто хочет!
Патриот, господа, не крыловский кочет.
Пусть КГБ на меня не дрочит.
Не бренчи ты в подкладке, мелочь!

35


Я дышу серебром и харкаю медью!
Меня ловят багром и дырявой сетью.
Я дразню гусей и иду к бессмертью,
дайте мне хворостину!
Я беснуюсь, как мышь в темноте сусека!
Выносите святых и портрет Генсека!
Раздается в лесу топор дровосека.
Поваляюсь в сугробе, авось остыну.

36


Ничего не остыну!  Вообще забудьте!
Я помышляю почти о бунте!
Не присягал я косому Будде,
за червонец помчусь за зайцем!
Пусть закроется — где стамеска!  —
яснополянская хлеборезка!
Непротивленье, панове, мерзко.
Это мне — как серпом по яйцам!

37


Как Аристотель на дне колодца,
откуда не ведаю что берется.
Зло существует, чтоб с ним бороться,
а не взвешивать в коромысле.
Всех скорбящих по индивиду,
всех подверженных конъюнктивиту, —
всех к той матери по алфавиту:
демократия в полном смысле!

38


Я люблю родные поля, лощины,
реки, озера, холмов морщины.
Все хорошо.  Но дерьмо мужчины:
в теле, а духом слабы.
Это я верный закон накнокал.
Все утирается ясный сокол.
Господа, разбейте хоть пару стекол!
Как только терпят бабы?

39


Грустная ночь у меня сегодня.
Смотрит с обоев былая сотня.
Можно поехать в бордель, и сводня —
нумизматка — будет согласна.
Лень отклеивать, суетиться.
Остается тихо сидеть, поститься
да напротив в окно креститься,
пока оно не погасло.

40


«Зелень лета, эх, зелень лета!
Что мне шепчет куст бересклета?
Хорошо пройтись без жилета!
Зелень лета вернется.
Ходит девочка, эх, в платочке.
Ходит по полю, рвет цветочки,
Взять бы в дочки, эх, взять бы в дочки.
В небе ласточка вьется».

14 января 1967

Poem list

Шесть лет спустя

М.Б.


Так долго вместе прожили, что вновь
второе января пришлось на вторник,
что удивленно поднятая бровь,
как со стекла автомобиля - дворник,
              с лица сгоняла смутную печаль,
              незамутненной оставляя даль.
Так долго вместе прожили, что снег
коль выпадет, то думалось — навеки,
что, дабы не зажмуривать ей век,
я прикрывал ладонью их, и веки,
              не веря, что их пробуют спасти,
              метались там, как бабочки в горсти.
Так чужды были всякой новизне,
что тесные объятия во сне
              бесчестили любой психоанализ;
что губы, припадавшие к плечу,
с моими, задувавшими свечу,
              не видя дел иных, соединялись.
Так долго вместе прожили, что роз
семейство на обшарпанных обоях
сменилось целой рощею берез,
и деньги появились у обоих,
              и тридцать дней над морем, языкат,
              грозил пожаром Турции закат.
Так долго вместе прожили без книг,
без мебели, без утвари, на старом
диванчике, что — прежде, чем возник —
был треугольник перпендикуляром,
              восставленным знакомыми стоймя
              над слившимися точками двумя.
Так долго вместе прожили мы с ней,
что сделали из собственных теней
              мы дверь себе — работаешь ли, спишь ли
но створки не распахивались врозь,
и мы прошли их, видимо, насквозь
              и черным ходом в будущее вышли.

1968

Poem list

Anno Domini

М.Б.


Провинция справляет Рождество.
Дворец Наместника увит омелой,
и факелы дымятся у крыльца.
В проулках — толчея и озорство.
Веселый, праздный, грязный, очумелый
народ толпится позади дворца.
Наместник болен.  Лежа на одре,
покрытый шалью, взятой в Альказаре,
где он служил, он размышляет о
жене и о своем секретаре,
внизу гостей приветствующих в зале.
Едва ли он ревнует.  Для него
сейчас важней замкнуться в скорлупе
болезней, снов, отсрочки перевода
на службу в Метрополию.  Зане
он знает, что для праздника толпе
совсем не обязательна свобода;
по этой же причине и жене
он позволяет изменять.  О чем
он думал бы, когда б его не грызли
тоска, припадки?  Если бы любил?
Невольно зябко поводя плечом,
он гонит прочь пугающие мысли.
...  Веселье в зале умеряет пыл,
но всё-же длится.  Сильно опьянев,
вожди племен стеклянными глазами
взирают в даль, лишенную врага.
Их зубы, выражавшие их гнев,
как колесо, что сжато тормозами,
застряли на улыбке, и слуга
подкладывает пищу им.  Во сне,
кричит купец.  Звучат обрывки песен.
Жена Наместника с секретарем
выскальзывают в сад.  И на стене
орел имперский, выклевавший печень
Наместника, глядит нетопырем...
И я, писатель, повидавший свет,
пересекавший на осле экватор,
смотрю в окно на спящие холмы
и думаю о сходстве наших бед:
его не хочет видеть Император,
меня — мой сын и Цинтия.  И мы,
мы здесь и сгинем.  Горькую судьбу
гордыня не возвысит до улики,
что отошли от образа Творца.
Все будут одинаковы в гробу.
Так будем хоть при жизни разнолики!
Зачем куда-то рваться из дворца —
отчизне мы не судьи.  Меч суда
погрязнет в нашем собственном позоре:
наследники и власть в чужих руках...
Как хорошо, что не плывут суда!
Как хорошо, что замерзает море!
Как хорошо, что птицы в облаках
субтильны для столь тягостных телес!
Такого не поставишь в укоризну.
Но может быть находится как раз
к их голосам в пропорции наш вес.
Пускай летят поэтому в отчизну.
Пускай орут поэтому за нас.
Отечество...  чужие господа
у Цинтии в гостях над колыбелью
склоняются, как новые волхвы.
Младенец дремлет.  Теплится звезда,
как уголь под остывшею купелью.
И гости, не коснувшись головы,
нимб заменяют ореолом лжи,
а непорочное зачатье — сплетней,
фигурой умолчанья об отце...
Дворец пустеет.  Гаснут этажи.
Один.  Другой.  И, наконец, последний.
И только два окна во всем дворце
горят:  мое, где, к факелу спиной,
смотрю, как диск луны по редколесью
скользит и вижу — Цинтию, снега;
Наместника, который за стеной
всю ночь безмолвно борется с болезнью
и жжет огонь, чтоб различить врага.
Враг отступает.  Жидкий свет зари,
чуть занимаясь на Востоке мира,
вползает в окна, норовя взглянуть
на то, что совершается внутри,
и, натыкаясь на остатки пира,
колеблется.  Но продолжает путь.

Январь 1968
Паланга.

Poem list

Горбунов и Горчаков


«Ну, что тебе приснилось, Горбунов?»
«Да, собственно, лисички».  «Снова?»  «Снова».
«Ха-ха, ты насмешил меня, нет слов».
«А я не вижу ничего смешного.
Врач говорит:  основа всех основ —
нормальный сон».  «Да ничего дурного
я не хотел...  хоть сон того, не нов.»
«А что попишешь, если нет иного?»
«Мы, ленинградцы, видим столько снов,
а ты никак из этого, грибного,
не вырвешься».  «Скажи мне, Горчаков,
а что вам, ленинградцам, часто снится?»
«Да как когда...  Концерты, лес смычков.
Проспекты, переулки.  Просто лица.
(Сны состоят как будто из клочков.)
Нева, мосты.  А иногда — страница,
и я ее читаю без очков!
(Их отбирает перед сном сестрица.)»
«Да, этот сон сильней моих зрачков!»
«Ну что ты?  Часто снится и больница».
«Не нужно жизни.  Знай себе смотри.
Вот это сон!  И вправду день не нужен.
Такому сну мешает свет зари.
И как, должно быть, злишься ты, разбужен.
Проклятие, Мицкевич!  Не ори!..
Держу пари, что я проспал бы ужин».
«Порой мне также снятся снегири.
Порой ребенок прыгает по лужам.
И это — я...»  «Ну что ж ты, говори.
Чего ты смолк?»  «Я, кажется, простужен.
Тебе зачем все это?»  «Просто так».
«Ну вот, я говорю, мне снится детство.
Мы с пацанами лезем на чердак.
И снится старость.  Никуда не деться
от старости...  Какой-то кавардак:
старик, мальчишка...»  «Грустное соседство.»
«Ну, Горбунов, какой же ты простак!
Ведь эти сновиденья просто средство
ночь провести поинтересней».  «Как?!»
«Чтоб ночью дня порастрясти наследство».
«Ты говоришь «наследство»?  Вот те на!
Позволь, я обращусь к тебе с вопросом:
а как же старость?  Старость не видна.
Когда ж это ты был седоволосым?»
«Зачем хрипит Бабанов у окна?
Зачем Мицкевич вертится под носом?
На что же нам фантазия дана?
И вот воображеньем, как насосом,
я втягиваю старость в царство сна».
«Но, Горчаков, тогда прости, не ты,
не ты себе приснишься».  «Истуканов
тебе подобных просто ждут Кресты,
и там не выпускают из стаканов!
А кто ж мне снится?  Что молчишь?  В кусты?»
«Гор-кевич.  В лучшем случае, Гор-банов».
«Ты спятил.  Горбунов!»  «Твои черты,
их — седина; таких самообманов
полно и наяву до тошноты».
«Ходить тебе в пижаме без карманов».
«Да я и так в пижаме без кальсон».
«Порой мне снится печка, головешки...»
«Да, Горчаков, вот это сон так сон!
Проспекты, разговоры.  Просто вещи.
Рояль, поющей скрипке в унисон.
И женщины.  И, может, что похлеще».
«Вчера мне снился стол на шесть персон».
«А сны твои — они бывают вещи?
Иль попросту все мчится колесом?»
«Да как сказать; те — вещи, те — зловещи».
«Фрейд говорит, что каждый — пленник снов».
«Мне говорили:  каждый — раб привычки.
Ты ничего не спутал.  Горбунов?»
«Да нет, я даже помню вид странички».
«А Фрейд не врет?»  «Ну, мало ля врунов...
Но вот, допустим, хочется клубнички,..»
«То самое, в штанах?»  «И без штанов.
А снится, что клюют тебя синички.
Сны откровенней всех говорунов».
«А как же, Горбунов, твои лисички?»
«Мои лисички — те же острова.
(Да и растут лисички островками.)
Проспекты те же, улочки, слова.
Мы говорим, как правило, рывками.
Подобно тишине, меж них — трава.
Но можно прикоснуться к ним руками!
Отсюда их обширные права,
и кажутся они мне поплавками,
которые несет в себе Нева
того, что у меня под башмаками».
«Так, значит, ты один из рыбаков,
которые способны бесконечно
взирать на положенье поплавков,
не правда ли?»  «Пока что безупречно».
«А в сумерках конструкции крючков
прикидывать за ужином беспечно?»
«И прятать по карманам червячков!»
«Боюсь, что ты застрянешь здесь навечно»
«Ты хочешь огорчить меня?»  «Конечно.
На то я, как известно, Горчаков».

«Горбунов и Горчаков»
1965-1968

Poem list

Горчаков и врачи


«Ну, Горчаков, давайте ваш доклад».
«О Горбунове?»  «Да, о Горбунове».
«Он выражает беспартийный взгляд
на вещи, на явления, — в основе
своей диалектический; но ряд —
но ряд его высказываний внове
для нас».  «Они, бесспорно, говорят
о редкостной насыщенности крови
азотом, разложившим аппарат
самоконтроля».  «Сросшиеся брови,
ассиметричность подбородка, жир
на подбородке.  Нос его расцвечен
сосудами, раздавшимися вширь...»
«Я думаю, разрушенная печень».
«Компрессами и путаницей жил
ассиметричный лоб его увенчан.
Лисички — его слабость и кумир.
Он так непривлекателен для женщин.
«Преувеличен внутренний наш мир,
а внешний соответственно уменьшен», —
вот характерный для него язык.
В таких вот выражениях примерных
свой истинный показывает лик
сторонник непартийных, эфемерных
воззрений...»  «В этом чувствуется сдвиг
налево от открытий достоверных
марксизма».  «Недостаточно улик».
«А как насчет явлений атмосферных?»
«А он отвык от женщины?»  «Отвык.
В нем нет телодвижений характерных
для этого...  ну как его...  ах ты!..»
«Спокойно, Горчаков!»  «...  для женолюба».
«А как он там...  ну, в смысле наготы?..
Там органы и прочее?»  «Сугубо,
сугубо от нужды и до нужды.
Простите, что высказываюсь грубо».
«Ну что вы!  Не хотите ли воды?»
«Воды?»  «А вы хотели коньяку бы?»
«Не признаю я этой ерунды».
«Зачем же вы облизывали губы?»
«Не знаю...  Что-то связано с водой».
«Что именно?»  «Не помню, извините».
«Наверное, стакан перед едой?»
«Да нет же, вы мне спутали все нити...
Постойте, вижу...  человек...  худой...
вокруг — пустыня...  Азия...  взгляните:
ползут пески татарскою ордой,
пылает солнце...  как его?..  в зените.
Он окружен враждебною средой...
И вдруг — колодец...»  «Дальше!  Не тяните!»
«А дальше вновь всё пусто и мертво.
Колодец...  это самое...  сокрылся».
«Эй, Горчаков!  Что с вами?»  «Я...  того.
Я, знаете, того...  заговорился.
Во всем великолепье своего
идеализма нынче он раскрылся».
«Кто?  Горбунов?»  «Ну да, я про него.
Простите мне, товарищи, что сбился».
«Нет-нет, вы продолжайте.  Ничего».
«Я слишком в Горбунова углубился...
Он — беспартийный, вот его беда!
И если день особенно морозен,
он сильно отклоняется туда...
ну, влево, к отопленью...»  «Грандиозен!»
«А он религиозен?»  «О, да-да!
Он так регилио...  религиозен!
Я даже опасаюсь иногда:
того гляди, что бухнется он о земь
и станет Бога требовать сюда».
«Он так от беспартийности нервозен».
«Он влево уклоняется».  «Ха-ха!»
«Чему вы усмехаетесь, коллега?»
«Тому, что это, в общем, чепуха:
от Горчакова батареи слева,
от Горбунова, стало быть...»  «Ага!
Как в шахматах?  Король и королева?
Напротив!»  «Справедливо».  «От греха
запишем, так сказать, для подогрева
два мнения».  «Идея неплоха».
«Какая ж это песня без припева?
Ну вот и заключение...  шнурков!
подшить!...  Эй, Горчаков, вы не могли бы
автограф свой?»  «Я нынче без очков».
«Мои не подойдут?»  «Да подошли бы.
Так:  «влево уклоняется»...  каков!
...  «и вправо»...  справедливо!  Справедливы
два мнения.  Мы этих барчуков...
Одно из двух:  мы выкурим их, либо...»
«Спасибо вам, товарищ Горчаков.
На Пасху мы вас выпустим».  «Спасибо.
Да-да.  Благодарю.  Благодарить...
Не сделать ли поклона поясного?..
Где Горбунов?!  Глаза ему раскрыть!..
О ужас, я же истины — ни слова...
Да, собственно, откуда эта прыть?
Плевать на параноика лесного!
Уток теряет собственную нить,
когда под ним беснуется основа.
Как странно Горчакову говорить
безумными словами Горбунова!»

«Горбунов и Горчаков»
1965-1968

Poem list

Горбунов и Горчаков


«Ну, что тебе приснилось?  Говори».
«Да я ж тебе сказал о разговоре
с комиссией».  «Да брось ты, не хитри.
Я сам его подслушал в коридоре».
«Ну вот, я говорю...»  «Держу пари,
ты станешь утверждать, что снится море».
«Да, море, разумеется».  «Не ври,
не верю».  «Не настаиваю.  Горе
невелико».  «Ты только посмотри,
как залупился!  Истинно на воре
и шапка загорается».  «Ну, брось».
«Чего ж это я брошу, интересно?»
«Да я же, Горчаков, тебя насквозь...»
«Нашелся рентгенолог!»  «Неуместно
подшучиваешь.  Как бы не пришлось
раскаиваться».  «Выдумаешь!»  «Честно.
Как только мы оказывались врозь,
комиссии вдруг делалось известно,
о чем мы тут...  Сексотничал, небось?
Чего же ты зарделся, как невеста?»
«Ты сердишься?»  «Да нет, я не сержусь».
«Не мучь меня!»  «Что, я — тебя?  Занятно!»
«Ты сердишься».  «Ну, хочешь побожусь?»
«Тебе же это будет неприятно».
«Да нет, я не особенно стыжусь».
«Вот это уже искренне».  «Обратно
за старое?  Неужто я кажусь
Тебе достойным слежки?  Непонятно».
«А что ж не побожишься?»  «Я боюсь,
что ты мне не поверишь».  «Вероятно».
«Я что-то в этом смысла не пойму».
«Я смешиваю зёрна и полову».
«Вот видишь, ты не веришь ничему:
ни Знамению Крестному, ни слову».
«Война в Крыму.  Всё, видимо, в дыму.
Цитирую по дедушке Крылову...
Отсюда ты отправишься в тюрьму».
«Ты шел бы, подобру да поздорову...»
«Чего ты там таращишься во тьму?»
«Уланову я вижу и Орлову».
«Я, знаешь ли, смотаюсь в коридор».
«Зачем?»  «Да так, покалывает темя».
«Зачем ты вечно спрашиваешь?»  «Вздор!»
«Что, истины выискиваешь семя?»
«Ты тоже ведь таращишься во двор».
«Сексотишь, вероятно, сучье племя».
«Я просто расширяю кругозор».
«Не веря?»  «Недоверчивость не бремя.
Ты знаешь, и донос, и разговор —
всё это как-то скрашивает время».
«А время как-то скрашивает дни».
«Вот, кажется, и темя отпустило...
Ну, что тебе приснилось, не темни!»
«А, всё это тоскливо и постыло...
Ты лучше посмотрел бы на огни».
«Ну, тени от дощатого настила...»
«Орлова!  и Уланова в тени...»
«Ты знаешь, как бы кофе не остыло».
«Война была, ты знаешь, и они
являлись как бы символами тыла».
«Вторая половина февраля.
Смотри-ка, что показывают стрелки».
«Я думаю, лишь радиус нуля».
«А цифры?»  «Как бордюрчик на тарелке...
Сервиз я видел, сделанный а-ля
мейссенские...»  «Мне нравятся подделки».
«Там надпись:  «мастерская короля»
и солнце — вроде газовой горелки».
«Сейчас я взял бы вермуту».  «А я
сейчас не отказался бы от грелки...
Смотри, какие тени от куста!»
«Прости, но я материю всё ту же...
те часики...»  «Обратно неспроста?»
«Ты судишь обо мне гораздо хуже,
чем я того...»  «Виной твои уста».
«Неужто ж ноль?»  «Ага».  «Но почему же?»
«Да просто так; снаружи — пустота».
«Зато внутри теплее, чем снаружи».
«Ну, эти утепленные места
являются лишь следствиями стужи».
«А как же быть со штабелями дров?»
«Наверное, связующие звенья...
О Господи, как дует из углов!
И холодно, и голоден как зверь я».
«Болезни — это больше докторов».
«Подворье грандиознее преддверья».
«Но все-таки, ты знаешь, это кров».
«Давай-ка, Горчаков, без лицемерья;
и знай — реальность высказанных слов
огромней, чем реальность недоверья».
«Да, стужа грандиознее тепла».
«А время грандиознее, чем стрелка».
«А древо грандиознее дупла».
«Дупло же грандиознее, чем белка».
«А белка грациознее орла».
«А рыбка...  это самое...  где мелко».
«Мне хочется раздеться догола!»
«Где радиус, там вилка и тарелка!»
«А дерево, сгоревшее дотла...»
«Едва ли грандиознее, чем грелка».

«Горбунов и Горчаков»
1965-1968

Poem list

Горбунов и врачи


«Ну, Горбунов, рассказывайте нам».
«О чём?»  «О ваших снах».  «Об оболочке».
«И называйте всех по именам».
«О циркуле».  «Рассказывай о дочке».
«Дочь не имеет отношенья к снам».
«Давай-ка, Горбунов, без проволочки».
«Мне снилось море».  «Ну его к хренам».
«Да, лучше обойдемся без примочки».
«Без ваших по морям да по волнам».
«Начните, если хочется, с Опочки».
«Зачем вам это?»  «Нужно».  «И сполна».
«Для вашей пользы».  «Реплика во вкусе
вопросов Красной Шапочки.  Она,
вы помните, спросила у бабуси
насчет ушей, чья странная длина...
«не бойся» — та в ответ, — «ахти, боюси»,
«чтоб лучше слышать внучку!»  «Вот те на!
Не думали о вас мы, как о трусе».
«К тому ж, в итоге крошка спасена».
«Во всем есть плюсы».  «Думайте о плюсе».
«Чего молчите?»  «Просто невтерпеж!
Дождется, что придется рассердиться!»
«Чего ты дожидаешься?»  «Что ложь,
не встретив возражений, испарится».
«И что тогда?»  «Естественнее всё ж
на равных толковать, как говорится».
«Ну, мне осточертел его скулеж.
Давайте впрыснем кальцию, сестрица».
«Он весь дрожит».  «Естественная дрожь.
То мысли обостряются от шприца».
«Ну, Горбунов, припомнили ли вы,
что снилось?»  «Только море».  «А лисички?»
«Увы, их больше не было».  «Увы!»
«Я свыкся с ними.  Это — по привычке».
«О женщинах, когда они мертвы
или смотались к черту на кулички,
так сетуют мужчины».  «Вы правы:
«увы» — мужская реплика.  Кавычки».
«Но может быть и возгласом вдовы».
«Запишем обе мысли в рапортичке».
«Сны обнажают тайную канву
того, что совершается в мужчине».
«А то, что происходит наяву,
не так нас занимает по причине...»
«Причину я и сам вам назову».
«Да:  Горчаков.  Но дело не в личине,
им принятой скорей по озорству;
но в снах у вас — тенденция к пучине».
«Вы сон мой превращаете в Неву.
А устье говорит не о кончине,
скорей, о размножении».  «Едва ль
терпимо, чтоб у всяческих отбросов
пошло потомство».  «Экая печаль.
Река, как уверяет нас философ,
стоит на месте, убегая вдаль».
«И это, говорят, вопрос вопросов».
«Отсюда Ньютон делает мораль».
«Ага!  опять Ньютон!»  «И Ломоносов».
«А что у нас за окнами?»  «Февраль.
Пора метелей, спячки и доносов».
«Как месяц, он единственный в году
по дням своим».  «Подобие калеки».
«Но легче ведь прожить его?»  «К стыду,
признаюсь:  легче легкого».  «А реки?»
«Что — реки?»  «Замыкаются во льду».
«Но мы-то говорим о человеке».
«Вы знаете, что ждет вас?»  «На беду,
подозреваю:  справка об опеке?»
«Со всем, что вы имеете ввиду,
вы, в общем, здесь останетесь навеки».
«За что?!..  а впрочем, следует в узде
держать себя...  нет выхода другого».
«И кликнуть Горчакова».  «О звезде
с ним можно побеседовать».  «Толково».
«Везде есть плюсы».  «Именно.  Везде».
«И сам он вездесущ, как Иегова;
хотя он и доносит».  «На гвозде,
как правило, и держится подкова».
«Как странно Горбунову на кресте
рассчитывать внизу на Горчакова».
«Зачем преувеличивать?»  «К чему,
милейший, эти мысли о Голгофе?»
«Но это — катастрофа».  «Не пойму:
вы вечность приравняли к катастрофе?»
«Он вечности не хочет потому,
что вечность точно пробка в полуштофе».
«Да, всё это ему не по уму».
«Эй, Горбунов, желаете ли кофе?»
«Почто меня покинул!»  «Вы к кому
взываете?»  «Опять о Горчакове
тоскует он».  «Не дочка, не жена,
а Горчаков!»  «Всё дело в эгоизме».
«Да Горчаков ли?»  «Форма не важна.
Эй, Горбунов, а ну-ка покажись мне.
Твоя, ты знаешь, участь решена».
«А Горчаков?»  «Предайся укоризне:
отныне вам разлука суждена.
Отпустим.  Не вздыхай об этом слизне».
«Отныне, как обычно после жизни,
начнется вечность».  «Просто тишина».

«Горбунов и Горчаков»
1965-1968

Poem list

Разговор в разговоре


«Но это — бред!  Ты слышишь, это бред!
Поди сюда, Бабанов, ты — свидетель!
Смотри:  вот я встаю на табурет!
На мне халат без пуговиц и петель!
Ну, Горбунов, узрел меня ты?»  «Нет».
«А цвет кальсон?»  «Ей-Богу, не заметил».
«Сейчас я размозжу тебе портрет!
Ну, Горбунов, считай, поднялся ветер!
Сейчас из моря будет винегрет!
Ты слышишь, гад?»  «Да я уже ответил».
«Ах, так!  Так пустим в дело кулаки!
Учить, учить приходится болванов!
На, получай!  А ну-ка, прореки,
кто вдарил:  Горчаков или Бабанов?»
«По-моему, Гор-банов».  «Ты грехи
мне отпускаешь, вижу я!  Из кранов
сейчас польет твой окиян!»  «Хи-хи».
«А ты что ржешь?!  У, скопище баранов!»
«Чего вы расшумелись, старики?»
«Уйди, Мицкевич!»  «Я из ветеранов,
и я считаю, ежели глаза
чувак закрыл, — завязывай; тем боле,
что ночь уже».  «Да я и врезал за,
за то, что он закрыл их не от боли».
«Сказал тебе я:  жми на тормоза».
«Ты что, Мицкевич?  Охренел ты, что ли?
Да на кого ты тянешь, стрекоза?»
«Я пасть те разорву!»  «Ой-ой, мозоли!»
«Эй, мужики, из-за чего буза?»
«Да пес поймет».  «На хвост кому-то соли
насыпали».  «Атас, идут врачи!»
«В кровати, живо!»  «Я уже в постели!»
«Ты, Горбунов, закройся и молчи,
как будто спишь».  «А он и в самом деле
уже заснул».  «Атас, звенят ключи!»
«Заснул?  Не может быть!  Вы обалдели!»
«Заткнись, кретин!»  «Бабанов, не дрочи».
«Оставь его».  «Я, правда, еле-еле».
«Ну, Горбунов, попробуй настучи».
«Да он заснул».  «Ну, братцы, залетели».
«Как следует приветствовать врачей?»
«Вставанием...  вставайте, раскоряки!»
«Есть жалобы у вас насчет харчей?»
«Я слышал шум, но я не вижу драки».
«Какая драка, свет моих очей?»
«Медбрат сказал, что здесь дерутся».  «Враки».
«Ты не юли мне».  «Чей это ручей?»
«Да это ссака».  «Я же не о ссаке.
Не из чего, я спрашиваю — чей?»
«Да, чей, орлы?»  «Кубанские казаки».
«Мицкевич!»  «Ась?»  «Чтоб вытереть, аспид!»
«Да, мы, врачи, заботимся о быте».
«А Горбунов что не встает?»  «Он спит».
«Он, значит, спит, а вы еще не спите».
«Сейчас ложимся».  «Верно, это стыд».
«Ну, мы пошли».  «Смотрите, не храпите».
«Чтоб слышно, если муха пролетит!»
«Мне б на оправку».  «Утром, потерпите».
«Ты, Горчаков, ответственный за быт».
«Да, вот вам новость:  спутник на орбите».
«Ушли».  «Эй, Горчаков, твоя моча?»
«Иди ты на...»  «Ну, закрываем глазки».
«На Пасху хорошо бы кулича».
«Да, разговеться.  Маслица, колбаски...»
«Чего же не спросил ты у врача?
Ты мог бы это сделать без опаски:
он спрашивал».  «Забыл я сгоряча».
«Заткнитесь вы.  Заладили о Пасхе».
«Глянь, Горчаков-то, что-то бормоча,
льнет к Горбунову».  «Это для отмазки».
«Ты вправду спишь?  Да, судя по всему,
ты вправду спишь...  Как спутались все пряди...
Как все случилось, сам я не пойму.
Прости меня, прости мне.  Бога ради.
Постой, подушку дай приподниму...
Удобней так?..  Я сам с собой в разладе.
Прости...  мне это все не по уму.
Спи...  если вправду говорить о взгляде,
тут задержаться не на чем ему —
тут всё преграда.  Только на преграде.
Спи, Горбунов.  Пока труба отбой
не пропоет...  Всем предпочту наградам
стеречь твой сон...  а впрочем, с ней, с трубой!
Ты не привык, а я привык к преградам.
Прости меня с моею похвальбой.
Прости меня со всем моим разладом...
Спи, спи, мой друг.  Я посижу с тобой.
Не над тобой, не под — а просто рядом.
А что до сроков — я прожду любой,
пока с тобой не повстречаюсь взглядом...
Что видишь?  Море?  Несколько морей?
И ты бредешь сквозь волны коридором...
И рыбы молча смотрят из дверей...
Я — за тобой...  но тотчас перед взором
всплывают мириады пузырей...
Мне не пройти, не справиться с напором...
Что ты сказал?!.  Почудилось...  Скорей
всего, я просто брежу разговором...
Смотри-ка, как бесчинствует Борей;
подушка смята, кончено с пробором...»

«Горбунов и Горчаков»
1965-1968

Poem list

Конец прекрасной эпохи


Потому что искусство поэзии требует слов,
я — один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой, —
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
              за вечерней газетой.
Ветер гонит листву.  Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф — победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя, —
              это чувство забыл я.
В этих грустных краях все рассчитано на зиму:  сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест — белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы.  Белье.  И в руках скрипачей —
              деревянные грелки.
Этот край недвижим.  Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
              на болтах и на гайках.
Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс.  И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью.  Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
              Кочет внемлет курантам.
Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно.  Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут.
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут —
              тут конец перспективы.
То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека.  То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор — не кричать же слугу —
              да чешу котофея...
То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем — все равно не сгоришь со стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
              колесо паровоза.
Что же пишут в газетах в разделе «из зала суда»?
Приговор приведен в исполненье.  Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит.  Ибо брезговать кумполом сны
              продырявленным вправе.
Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
              чтоб спросить с тебя, Рюрик.
Зоркость этих времен — это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене.  И не князя будить — динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
              да зеленого лавра.

Декабрь 1969

Poem list

Мужик и енот
(басня)


Мужик, гуляючи, забрел в дремучий бор,
где шел в тот миг естественный отбор.
Животные друг другу рвали шерсть,
крушили ребра, грызли глотку,
сражаясь за сомнительную честь покрыть молодку,
чей задик замшевый маячил вдалеке.
Мужик, порывшись в ладном сюртуке,
достал блокнот и карандашик, без
которых он не выходил из дома,
и, примостясь на жертвах бурелома,
взялся описывать процесс:
Сильнейший побеждал.  Слабейший
                                                                — нет.
И как бы узаконивая это,
над лесом совершался ход планет,
и с помощью их матового света,
Мужик природу зорко наблюдал,
и над бумагой карандаш летал,
в систему превращая кавардак.
А в это время мимо шел Енот,
он заглянул в исписанный блокнот
и молвил так:
                          «Конечно, победитель победил,
и самку он потомством наградил.
Так на зверином повелось веку.
Но одного не понимаю я:
как все-таки не стыдно Мужику
примеры брать у дикого зверья?
В подобном рассмотрении вещей
есть нечто обезьянье, ей-же-ей».
Мужик наш был ученым мужиком,
но с языком животных не знаком,
и на Енота искреннюю речь
ответил только пожиманьем плеч.
Затем он встал и застегнул сюртук.
Но слова «обезьянье» странный звук
застрял в мозгу.  И он всегда, везде
употреблял его в своем труде,
принесшем ему вскоре торжество
и чтимом нынче, как Талмуд.
Что интереснее всего,
так это то, что за подобный труд
ему, хоть он был стар и лыс,
никто гортань не перегрыз.

1970

Poem list

Post Aetatem Nostram

А.Я.  Сергееву

I


«Империя — страна для дураков».
Движенье перекрыто по причине
приезда Императора.  Толпа
теснит легионеров, песни, крики;
но паланкин закрыт.  Объект любви
не хочет быть объектом любопытства.
В пустой кофейне позади дворца
бродяга-грек с небритым инвалидом
играют в домино.  На скатертях
лежат отбросы уличного света,
и отголоски ликованья мирно
шевелят шторы.  Проигравший грек
считает драхмы; победитель просит
яйцо вкрутую и щепотку соли.
В просторной спальне старый откупщик
рассказывает молодой гетере,
что видел Императора.  Гетера
не верит и хохочет.  Таковы
прелюдии у них к любовным играм.

II

Дворец


Изваянные в мраморе сатир
и нимфа смотрят в глубину бассейна,
чья гладь покрыта лепестками роз.
Наместник, босиком, собственноручно
кровавит морду местному царю
за трех голубок, угоревших в тесте
(в момент разделки пирога взлетевших
но тотчас же попадавших на стол).
Испорчен праздник, если не карьера.
Царь молча извивается на мокром
полу под мощным, жилистым коленом
Наместника.  Благоуханье роз
туманит стены.  Слуги безучастно
глядят перед собой, как изваянья.
Но в гладком камне отраженья нет.
В неверном свете северной луны,
свернувшись у трубы дворцовой кухни,
бродяга-грек в обнимку с кошкой смотрят,
как два раба выносят из дверей
труп повара, завернутый в рогожу,
и медленно спускаются к реке.
Шуршит щебенка.
                                Человек на крыше
старается зажать кошачью пасть.

III


Покинутый мальчишкой брадобрей
глядится молча в зеркало — должно быть,
грустя о нем и начисто забыв
намыленную голову клиента.
«Наверно, мальчик больше не вернется».
Тем временем клиент спокойно дремлет
и видит чисто греческие сны:
с богами, с кифаредами, с борьбой
в гимнасиях, где острый запах пота
щекочет ноздри.
                              Снявшись с потолка,
большая муха, сделав круг, садится
на белую намыленную щеку
заснувшего и, утопая в пене,
как бедные пельтасты Ксенофонта
в снегах армянских, медленно ползет
через провалы, выступы, ущелья
к вершине и, минуя жерло рта,
взобраться норовит на кончик носа.
Грек открывает страшный черный глаз,
и муха, взвыв от ужаса, взлетает.

IV


Сухая послепраздничная ночь.
Флаг в подворотне, схожий с конской мордой,
жует губами воздух.  Лабиринт
пустынных улиц залит лунным светом:
чудовище, должно быть, крепко спит.
Чем дальше от дворца, тем меньше статуй
и луж.  С фасадов исчезает лепка.
И если дверь выходит на балкон,
она закрыта.  Видимо, и здесь
ночной покой спасают только стены.
Звук собственных шагов вполне зловещ
и в то же время беззащитен; воздух
уже пронизан рыбою:  дома
кончаются.
                    Но лунная дорога
струится дальше.  Черная фелукка
ее пересекает, словно кошка,
и растворяется во тьме, дав знак,
что дальше, собственно, идти не стоит.

V


В расклеенном на уличных щитах
«Послании к властителям» известный,
известный местный кифаред, кипя
негодованьем, смело выступает
с призывом Императора убрать
(на следующей строчке) с медных денег.
Толпа жестикулирует.  Юнцы,
седые старцы, зрелые мужчины
и знающие грамоте гетеры
единогласно утверждают, что
«такого прежде не было» — при этом
не уточняя, именно чего
«такого»:
                мужества или холуйства.
Поэзия, должно быть, состоит,
в отсутствии отчетливой границы.
Невероятно синий горизонт.
Шуршание прибоя.  Растянувшись,
как ящерица в марте, на сухом
горячем камне, голый человек
лущит ворованный миндаль.  Поодаль
два скованных между собой раба,
собравшиеся, видно, искупаться,
смеясь, друг другу помогают снять
свое тряпье.
                      Невероятно жарко;
и грек сползает с камня, закатив
глаза, как две серебряные драхмы
с изображеньем новых Диоскуров.

VI


Прекрасная акустика!  Строитель
недаром вшей кормил семнадцать лет
на Лемносе.  Акустика прекрасна.
День тоже восхитителен.  Толпа,
отлившаяся в форму стадиона,
застыв и затаив дыханье, внемлет
той ругани, которой два бойца
друг друга осыпают на арене,
чтоб, распалясь, схватиться за мечи.
Цель состязанья вовсе не в убийстве,
но в справедливой и логичной смерти.
Законы драмы переходят в спорт.
Акустика прекрасна.  На трибунах
одни мужчины.  Солнце золотит
кудлатых львов правительственной ложи.
Весь стадион — одно большое ухо.
«Ты падаль!»  — «Сам ты падаль».
— «Мразь и падаль!»
И тут Наместник, чье лицо подобно
гноящемуся вымени, смеется.

VII

Башня


Прохладный полдень.
Теряющийся где-то в облаках
железный шпиль муниципальной башни
является в одно и то же время
громоотводом, маяком и местом
подъема государственного флага.
Внутри же — размещается тюрьма.
Подсчитано когда-то, что обычно —
в сатрапиях, во время фараонов,
у мусульман, в эпоху христианства —
сидело иль бывало казнено
примерно шесть процентов населенья.
Поэтому еще сто лет назад
дед нынешнего цезаря задумал
реформу правосудья.  Отменив
безнравственный обычай смертной казни,
он с помощью особого закона
те шесть процентов сократил до двух,
обязанных сидеть в тюрьме, конечно,
пожизненно.  Не важно, совершил ли
ты преступленье или невиновен;
закон, по сути дела, как налог.
Тогда-то и воздвигли эту Башню.
Слепящий блеск хромированной стали.
На сорок третьем этаже пастух,
лицо просунув сквозь иллюминатор,
свою улыбку посылает вниз
пришедшей навестить его собаке.

VIII


Фонтан, изображающий дельфина
в открытом море, совершенно сух.
Вполне понятно:  каменная рыба
способна обойтись и без воды,
как та — без рыбы, сделанной из камня.
Таков вердикт третейского суда.
Чьи приговоры отличает сухость.
Под белой колоннадою дворца
на мраморных ступеньках кучка смуглых
вождей в измятых пестрых балахонах
ждет появленья своего царя,
как брошенный на скатерти букет —
заполненной водой стеклянной вазы.
Царь появляется.  Вожди встают
и потрясают копьями.  Улыбки,
объятья, поцелуи.  Царь слегка
смущен; но вот удобство смуглой кожи:
на ней не так видны кровоподтеки.
Бродяга-грек зовет к себе мальца.
«О чем они болтают?»  — «Кто, вот эти?»
«Ага».  — «Благодарят его».  — «За что?»
Мальчишка поднимает ясный взгляд:
«За новые законы против нищих».

IX

Зверинец


Решетка, отделяющая льва
от публики, в чугунном варианте
воспроизводит путаницу джунглей.
Мох.  Капли металлической росы.
Лиана, оплетающая лотос.
Природа имитируется с той
любовью, на которую способен
лишь человек, которому не все
равно, где заблудиться:  в чаще или
в пустыне.

IX

Император


Атлет-легионер в блестящих латах,
несущий стражу возле белой двери,
из-за которой слышится журчанье,
глядит в окно на проходящих женщин.
Ему, торчащему здесь битый час,
уже казаться начинает, будто
не разные красавицы внизу
проходят мимо, но одна и та же.
Большая золотая буква М,
украсившая дверь, по сути дела,
лишь прописная по сравненью с той,
огромной и пунцовой от натуги,
согнувшейся за дверью над проточной
водою, дабы рассмотреть во всех
подробностях свое отображенье.
В конце концов, проточная вода
ничуть не хуже скульпторов, все царство
изображеньем этим наводнивших.
Прозрачная, журчащая струя.
Огромный, перевернутый Верзувий,
над ней нависнув, медлит с изверженьем.
Все вообще теперь идет со скрипом.
Империя похожа на трирему
в канале, для триремы слишком узком.
Гребцы колотят веслами по суше,
и камни сильно обдирают борт.
Нет, не сказать, чтоб мы совсем застряли!
Движенье есть, движенье происходит.
Мы все-таки плывем.  И нас никто
не обгоняет.  Но, увы, как мало
похоже это на былую скорость!
И как тут не вздохнешь о временах,
когда все шло довольно гладко.
                                                        Гладко.

XI


Светильник гаснет, и фитиль чадит
уже в потемках.  Тоненькая струйка
всплывает к потолку, чья белизна
в кромешном мраке в первую минуту
согласна на любую форму света.
Пусть даже копоть.
                                  За окном всю ночь
в неполотом саду шумит тяжелый
азийский ливень.  Но рассудок — сух.
Настолько сух, что, будучи охвачен
холодным бледным пламенем объятья,
воспламеняешься быстрей, чем лист
бумаги или старый хворост.
Но потолок не видит этой вспышки.
Ни копоти, ни пепла по себе
не оставляя, человек выходит
в сырую темень и бредет к калитке.
Но серебристый голос козодоя
велит ему вернуться.
                                      Под дождем
он, повинуясь, снова входит в кухню
и, снявши пояс, высыпает на
железный стол оставшиеся драхмы.
Затем выходит.
Птица не кричит.

XII


Задумав перейти границу, грек
достал вместительный мешок и после
в кварталах возле рынка изловил
двенадцать кошек (почерней) и с этим
скребущимся, мяукающим грузом
он прибыл ночью в пограничный лес.
Луна светила, как она всегда
в июле светит.  Псы сторожевые
конечно заливали все ущелье
тоскливым лаем:  кошки перестали
в мешке скандалить и почти притихли.
И грек промолвил тихо:  «В добрый час.
Афина, не оставь меня.  Ступай
передо мной», — а про себя добавил:
«На эту часть границы я кладу
всего шесть кошек.  Ни одною больше».
Собака не взберется на сосну.
Что до солдат — солдаты суеверны.
Все вышло лучшим образом.  Луна,
собаки, кошки, суеверье, сосны —
весь механизм сработал.  Он взобрался
на перевал.  Но в миг, когда уже
одной ногой стоял в другой державе,
он обнаружил то, что упустил:
оборотившись, он увидел море.
Оно лежало далеко внизу.
В отличье от животных, человек
уйти способен от того, что любит
(чтоб только отличиться от животных!)
Но, как слюна собачья, выдают
его животную природу слезы:
"О, Талласса!.."
                            Но в этом скверном мире
нельзя торчать так долго на виду,
на перевале, в лунном свете, если
не хочешь стать мишенью.  Вскинув ношу,
он осторожно стал спускаться вниз,
в глубь континента; и вставал навстречу
еловый гребень вместо горизонта.

1970

Poem list

Натютморт


1


Вещи и люди нас
окружают.  И те,
и эти терзают глаз.
Лучше жить в темноте.
Я сижу на скамье
в парке, глядя вослед
проходящей семье.
Мне опротивел свет.
Это январь.  Зима.
Согласно календарю.
Когда опротивеет тьма,
тогда я заговорю.

2


Пора.  Я готов начать.
Не важно с чего.  Открыть
рот.  Я могу молчать.
Но лучше мне говорить.
О чем?  О днях, о ночах.
Или же — ничего.
Или же о вещах.
О вещах, а не о
людях.  Они умрут.
Все.  Я тоже умру.
Это бесплодный труд.
Как писать на ветру.

3


Кровь моя холодна.
Холод ее лютей
реки, промерзшей до дна.
Я не люблю людей.
Внешность их не по мне.
Лицами их привит
к жизни какой-то не-
покидаемый вид.
Что-то в их лицах есть,
что противно уму.
Что выражает лесть
неизвестно кому.

4


Вещи приятней.  В них
нет ни зла, ни добра
внешне.  А если вник
в них — и внутри нутра.
Внутри у предметов — пыль.
Прах.  Древоточец-жук.
Стенки.  Сухой мотыль.
Неудобно для рук.
Пыль.  И включенный свет
только пыль озарит.
Даже если предмет
герметично закрыт.

5


Старый буфет извне
так же, как изнутри,
напоминает мне
Нотр-Дам де Пари.
В недрах буфета тьма.
Швабра, епитрахиль
пыль не сотрут.  Сама
вещь, как правило, пыль
не тщится перебороть,
не напрягает бровь.
Ибо пыль — это плоть
времени; плоть и кровь.

6


Последнее время я
сплю среди бела дня.
Видимо, смерть моя
испытывает меня,
поднося, хоть дышу,
зеркало мне ко рту, —
как я переношу
небытие на свету.
Я неподвижен.  Два
бедра холодны, как лед.
Венозная синева
мрамором отдает.

7


Преподнося сюрприз
суммой своих углов,
вещь выпадает из
нашего мира слов.
Вещь не стоит.  И не
движется.  Это — бред.
Вещь есть пространство, вне
коего вещи нет.
Вещь можно грохнуть, сжечь,
распотрошить, сломать.
Бросить.  При этом вещь
не крикнет:  «[Такая] мать!»

8


Дерево.  Тень.  Земля
под деревом для корней.
Корявые вензеля.
Глина.  Гряда камней.
Корни.  Их переплет.
Камень, чей личный груз
освобождает от
данной системы уз.
Он неподвижен.  Ни
сдвинуть, ни унести.
Тень.  Человек в тени,
словно рыба в сети.

9


Вещь.  Коричневый цвет
вещи.  Чей контур стерт.
Сумерки.  Больше нет
ничего.  Натюрморт.
Смерть придет и найдет
тело, чья гладь визит
смерти, точно приход
женщины, отразит.
Это абсурд, вранье:
череп, скелет, коса.
«Смерть придет, у нее
будут твои глаза».

10


Мать говорит Христу:
— Ты мой сын или мой
Бог?  Ты прибит к кресту.
Как я пойду домой?
Как ступлю на порог,
не узнав, не решив:
ты мой сын или Бог?
То есть мертв или жив?
Он говорит в ответ:
— Мертвый или живой,
разницы, жено, нет.
Сын или Бог, я твой.

1971

Poem list

   

Л.В.  Лифшицу


Я всегда твердил, что судьба — игра.
Что зачем нам рыба, раз есть икра.
Что готический стиль победит, как школа,
как способность торчать, избежав укола.
      Я сижу у окна.  За окном осина.
      Я любил немногих.  Однако — сильно.
Я считал, что лес — только часть полена.
Что зачем вся дева, раз есть колено.
Что, устав от поднятой веком пыли,
русский глаз отдохнет на эстонском шпиле.
      Я сижу у окна.  Я помыл посуду.
      Я был счастлив здесь, и уже не буду.
Я писал, что в лампочке — ужас пола.
Что любовь, как акт, лишена глагола.
Что не знал Эвклид, что, сходя на конус,
вещь обретает не ноль, но Хронос.
      Я сижу у окна.  Вспоминаю юность.
      Улыбнусь порою, порой отплюнусь.
Я сказал, что лист разрушает почку.
И что семя, упавши в дурную почву,
не дает побега; что луг с поляной
есть пример рукоблудья, в Природе данный.
      Я сижу у окна, обхватив колени,
      в обществе собственной грузной тени.
Моя песня была лишена мотива,
но зато ее хором не спеть.  Не диво,
что в награду мне за такие речи
своих ног никто не кладет на плечи.
      Я сижу у окна в темноте; как скорый,
      море гремит за волнистой шторой.
Гражданин второсортной эпохи, гордо
признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли, и дням грядущим
я дарю их как опыт борьбы с удушьем.
      Я сижу в темноте.  И она не хуже
      в комнате, чем темнота снаружи.

1971

Poem list

24 декабря 1971 года

V.S.


В Рождество все немного волхвы.
    В продовольственных слякоть и давка.
Из-за банки кофейной халвы
    производит осаду прилавка
грудой свертков навьюченный люд:
    каждый сам себе царь и верблюд.
Сетки, сумки, авоськи, кульки,
    шапки, галстуки, сбитые набок.
Запах водки, хвои и трески,
    мандаринов, корицы и яблок.
Хаос лиц и не видно тропы
    в Вифлеем из-за снежной крупы.
И разносчики скромных даров
    в транспорт прыгают, ломятся в двери,
исчезают в провалах дворов,
    даже зная, что пусто в пещере:
ни животных, ни яслей, ни Той,
    над Которою — нимб золотой.
Пустота.  Но при мысли о ней
    видишь вдруг как бы свет ниоткуда.
Знал бы Ирод, что чем он сильней,
    тем верней неизбежное чудо.
Постоянство такого родства —
    основной механизм Рождества.
То и празднуют нынче везде,
    что Его приближенье, сдвигая
все столы.  Не потребность в звезде
    пусть еще, но уж воля благая
в человеках видна издали,
    и костры пастухи разожгли.
Валит снег.  Не дымят, но трубят
    трубы кровель.  Все лица, как пятна.
Ирод пьет.  Бабы прячут ребят.
    Кто грядет — никому непонятно:
мы не знаем примет, и сердца
    могут вдруг не признать пришлеца.
Но, когда на дверном сквозняке
    из тумана ночного густого
возникает фигура в платке,
    и Младенца, и Духа Святого
ощущаешь в себе без стыда,
    смотришь в небо и видишь — звезда.

Январь 1972

Poem list

Письма римскому другу
(из Марциала)


Нынче ветрено и волны с перехлестом.
Скоро осень, все изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
чем наряда перемены у подруги.
Дева тешит до известного предела —
дальше локтя не пойдешь или колена.
Сколь же радостней прекрасное вне тела:
ни объятье невозможно, ни измена!
Посылаю тебе, Постум, эти книги
Что в столице?  Мягко стелют?  Спать не жестко?
Как там Цезарь?  Чем он занят?  Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство.
Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных —
лишь согласное гуденье насекомых.
Здесь лежит купец из Азии, толковым
был купцом он — деловит, но незаметен.
Умер быстро:  лихорадка.  По торговым
он делам сюда приплыл, а не за этим.
Рядом с ним — легионер, под грубым кварцем.
Он в сражениях Империю прославил.
Столько раз могли убить!  а умер старцем.
Даже здесь не существует, Постум, правил.
Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
но с куриными мозгами хватишь горя.
Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.
И от Цезаря далеко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники — ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.
Этот ливень переждать с тобой, гетера,
я согласен, но давай-ка без торговли:
брать сестерций с покрывающего тела
все равно, что дранку требовать у кровли.
Протекаю, говоришь?  Но где же лужа?
Чтобы лужу оставлял я, не бывало.
Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
он и будет протекать на покрывало.
Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
«Мы, оглядываясь, видим лишь руины.»
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.
Был в горах.  Сейчас вожусь с большим букетом.
Разыщу большой кувшин, воды налью им...
Как там в Ливии, мой Постум, — или где там?
Неужели до сих пор еще воюем?
Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал еще...  Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами.
Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами.  Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.
Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
долг свой давний вычитанию заплатит.
Забери из-под подушки сбереженья,
там немного, но на похороны хватит.
Поезжай на вороной своей кобыле
в дом гетер под городскую нашу стену.
Дай им цену, за которую любили,
чтоб за ту же и оплакивали цену.
Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце.
Стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.
Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке — Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.

Март 1972

Poem list

Одиссей Телемаку


Мой Телемак,
                          Троянская война
окончена.  Кто победил — не помню.
Должно быть, греки:  столько мертвецов
вне дома бросить могут только греки...
И все-таки ведущая домой
дорога оказалась слишком длинной,
как будто Посейдон, пока мы там
теряли время, растянул пространство.
Мне неизвестно, где я нахожусь,
что предо мной.  Какой-то грязный остров,
кусты, постройки, хрюканье свиней,
заросший сад, какая-то царица,
трава да камни...  Милый Телемак,
все острова похожи друг на друга,
когда так долго странствуешь, и мозг
уже сбивается, считая волны,
глаз, засоренный горизонтом, плачет,
и водяное мясо застит слух.
Не помню я, чем кончилась война,
и сколько лет тебе сейчас, не помню.
Расти большой, мой Телемак, расти.
Лишь боги знают, свидимся ли снова.
Ты и сейчас уже не тот младенец,
перед которым я сдержал быков.
Когда б не Паламед, мы жили вместе.
Но может быть и прав он:  без меня
ты от страстей Эдиповых избавлен,
и сны твои, мой Телемак, безгрешны.

1972

Poem list

Песня невинности, она же — опыта


1


Мы хотим играть на лугу в пятнашки,
не ходить в пальто, но в одной рубашке.
Если вдруг на дворе будет дождь и слякоть,
      мы, готовя уроки, хотим не плакать.
Мы учебник прочтем, вопреки заглавью.
То, что нам приснится, и станет явью.
Мы полюбим всех, и в ответ — они нас.
      Это самое лучшее:  плюс на минус.
Мы в супруги возьмем себе дев с глазами
дикой лани; а если мы девы сами,
то мы юношей стройных возьмем в супруги,
      и не будем чаять души друг в друге.
Потому что у куклы лицо в улыбке,
мы, смеясь, свои совершим ошибки.
И тогда живущие на покое
      мудрецы нам скажут, что жизнь такое.

2


Наши мысли длинней будут с каждым годом.
Мы любую болезнь победим иодом.
Наши окна завешаны будут тюлем,
      а не забраны черной решеткой тюрем.
Мы с приятной работы вернемся рано.
Мы глаза не спустим в кино с экрана.
Мы тяжелые брошки приколем к платьям.
      если кто без денег, то мы заплатим.
Мы построим судно с винтом и паром,
целиком из железа и с полным баром.
Мы взойдем на борт и получим визу,
      и увидим Акрополь и Мону Лизу.
Потому что число континентов в мире
с временами года, числом четыре,
перемножив и баки залив горючим,
      двадцать мест поехать куда получим.

3


Соловей будет петь нам в зеленой чаще.
Мы не будем думать о смерти чаще,
чем ворона в виду огородных пугал.
      Согрешивши, мы сами и встанем в угол.
Нашу старость мы встретим в глубоком кресле,
в окружении внуков и внучек.  Если
их не будет, дадут посмотреть соседи
      в телевизоре гибель шпионской сети.
Как нас учат книги, друзья, эпоха:
завтра не может быть так же плохо,
как вчера, и слово сие писати
      в tempi следует нам passati.
Потому что душа существует в теле,
Жизнь будет лучше, чем мы хотели.
Мы пирог свой зажарим на чистом сале,
      ибо так вкуснее; нам так сказали.

1


Мы не пьем вина на краю деревни.
Мы не ладим себя в женихи царевне.
Мы в густые щи не макаем лапоть.
      Нам смеяться стыдно и скушно плакать.
Мы дугу не гнем пополам с медведем.
Мы на сером волке вперед не едем,
и ему не встать, уколовшись шприцем
      или оземь грянувшись, стройным принцем.
Зная медные трубы, мы в них не трубим.
Мы не любим подобных себе, не любим
тех, кто сделан был из другого теста.
      Нам не нравится время, но чаще — место.
Потому что север далек от юга,
наши мысли цепляются друг за друга,
когда меркнет солнце, мы свет включаем,
      завершая вечер грузинским чаем.

2


Мы не видим всходов из наших пашен.
Нам судья противен, защитник страшен.
Нам дороже свайка, чем матч столетья.
      Дайте нам обед и компот на третье.
Нам звезда в глазу, что слеза в подушке.
Мы боимся короны во лбу лягушки,
бородавок на пальцах и прочей мрази.
      Подарите нам тюбик хорошей мази.
Нам приятней глупость, чем хитрость лисья,
Мы не знаем зачем на деревьях листья.
И, когда их срывает Борей до срока,
      ничего не чувствуем, кроме шока.
Потому что тепло переходит в холод,
наш пиджак зашит, а тулуп проколот.
Не рассудок наш, а глаза ослабли,
      чтоб искать отличье орла от цапли.

3


Мы боимся смерти, посмертной казни.
Нам знаком при жизни предмет боязни:
пустота вероятней и хуже ада.
      Мы не знаем, кому нам сказать:  «не надо».
Наши жизни, как строчки, достигли точки.
В изголовье дочки в ночной сорочке
или сына в майке не встать нам снами.
      Наша тень длиннее, чем ночь пред нами.
То не колокол бьет над угрюмым вечем!
Мы уходим во тьму, где светить нам нечем.
Мы спускаем флаги и жжем бумаги.
      Дайте нам припасть напоследок к фляге.
Почему все так вышло?  И будет ложью
на характер свалить или Волю Божью.
Разве должно было быть иначе?
      Мы платили за всех, и не нужно сдачи.

1972

Poem list

1972 год

Виктору Голышеву


Птица уже не влетает в форточку.
Девица, как зверь, защищает кофточку.
Подскользнувшись о вишневую косточку,
я не падаю:  сила трения
возрастает с паденьем скорости.
Сердце скачет, как белка в хворсте
ребер.  И гордо поет о возрасте.
Это — уже старение.
Старение!  Здравствуй, мое старение!
Крови медленное струение.
Некогда стройное ног строение
мучает зрение.  Я заранее
область своих ощущений пятую,
обувь скидая, спасаю ватою.
Всякий, кто мимо идет с лопатою,
ныне объект вниманья.
Правильно!  Тело в страстях раскаялось.
Зря оно пело, рыдало, скалилось.
В полости рта не уступит кариес
Греции древней, по меньшей мере.
Смрадно дыша и трещя суставами,
пачкаю зеркало.  Речь о саване
еще не идет.  Но уже те самые,
кто тебя вынесет, входят в двери.
Здравствуй, младое и незнакомое
племя!  Жужжащее, как насекомое,
время нашло, наконец, искомое
лакомство в твердом моем затылке.
В мыслях разброд и разгром на темени.
Точно царица — Ивана в тереме,
чую дыхание смертной темени
фибрами всеми и жмусь к подстилке.
Боязно!  То-то и есть, что боязно.
Даже когда все колеса поезда
прокатятся с грохотом ниже пояса,
не замирает полет фантазии.
Точно рассеянный взор отличника,
не отличая очки от лифчика,
боль близорука, и смерть расплывчата,
как очертанья Азии.
Все, что я мог потерять, утрачено
начисто.  Но и достиг я начерно
все, чего было достичь назначено.
Даже кукушки в ночи звучание
трогает мало — пусть жизнь оболгана
или оправдана им надолго, но
старение есть отрастанье органа
слуха, рассчитанного на молчание.
Старение!  В теле все больше смертного.
То есть ненужного жизни.  С медного
лба исчезает сиянье местного
света.  И черный прожектор в полдень
мне заливает глазные впадины.
Силы из мышц у меня украдены.
Но не ищу себе перекладины:
совестно браться за труд Господень.
Впрочем, дело, должно быть, в трусости.
В страхе.  В технической акта трудности.
Это — влиянье грядущей трупности:
всякий распад начинается с воли,
минимум коей — основа статики.
Так я учил, сидя в школьном садике.
Ой, отойдите, друзья-касатики!
Дайте выйти во чисто поле!
Я был как все.  То есть жил похожею
жизнью.  С цветами входил в прихожую.
Пил.  Валял дурака под кожею.
Брал, что давали.  Душа не зарилась
на не свое.  Обладал опорою,
строил рычаг.  И пространству в пору я
звук извлекал, дуя в дудку полую.
Что бы такое сказать под занавес?!
Слушай, дружина, враги и братие!
Все, что творил я, творил не ради я
славы в эпоху кино и радио,
но ради речи родной, словесности.
За каковое раченье-жречество
(сказано ж доктору:  сам пусть лечится)
чаши лишившись в пиру Отечества,
нынче стою в незнакомой местности.
Ветрено.  Сыро, темно.  И ветрено.
Полночь швыряет листву и ветви на
кровлю.  Можно сказать уверенно:
здесь и скончаю я дни, теряя
волосы, зубы, глаголы, суффиксы,
черпая кепкой, что шлемом суздальским,
из океана волну, чтоб сузился,
хрупая рыбу, пускай сырая.
Старение!  Возраст успеха.  Знания
правды.  Изнанки ее.  Изгнания.
Боли.  Ни против нее, ни за нее
я ничего не имею.  Коли ж
переборщит — возоплю:  нелепица
сдерживать чувства.  Покамест — терпится.
Ежели что во мне и теплится,
это не разум, а кровь всего лишь.
Данная песнь не вопль отчаянья.
Это — следствие одичания.
Это — точней — первый крик молчания,
царствие чье представляю суммою
звуков, исторгнутых прежде мокрою,
затвердевающей ныне в мертвую
как бы натуру, гортанью твердою.
Это и к лучшему.  Так я думаю.
Вот оно — то, о чем я глаголаю:
о превращении тела в голую
вещь!  Ни горе не гляжу, ни долу я,
но в пустоту, чем ее ни высветли.
Это и к лучшему.  Чувство ужаса
вещи не свойственно.  Так что лужица
подле вещи не обнаружится,
даже если вещица при смерти.
Точно Тезей из пещеры Миноса,
выйдя на воздух и шкуру вынеся,
не горизонт вижу я — знак минуса
к прожитой жизни.  Острей, чем меч его,
Лезвие это, и им отрезана
лучшая часть.  Так вино от трезвого
прочь убирают, и соль — от пресного.
Хочется плакать.  Но плакать нечего.
Бей в барабан о своем доверии
к ножницам, в коих судьба материи
скрыта.  Только размер потери и
делает смертного равным Богу.
(Это суждение стоит галочки
даже в виду обнаженной парочки.)
Бей в барабан, пока держишь палочки,
с тенью своей маршируя в ногу.

18 декабря 1972

Poem list

На смерть друга


Имяреку, тебе, — потому что не станет за труд
из-под камня тебя раздобыть, — от меня, анонима,
как по тем же делам:  потому что и с камня сотрут,
так и в силу того, что я сверху и, камня помимо,
чересчур далеко, чтоб тебе различать голоса —
на эзоповой фене в отечестве белых головок,
где наощупь и слух наколол ты свои полюса
в мокром космосе злых корольков и визгливых сиповок;
имяреку, тебе, сыну вдовой кондукторши от
то ли Духа Святого, то ль поднятой пыли дворовой,
похитителю книг, сочинителю лучшей из од
на паденье А.С. в кружева и к ногам Гончаровой,
слововержцу, лжецу, пожирателю мелкой слезы,
обожателю Энгра, трамвайных звонков, асфоделей,
белозубой змее в колоннаде жандармской кирзы,
одинокому сердцу и телу бессчетных постелей —
да лежится тебе, как в большом оренбургском платке,
в нашей бурой земле, местных труб проходимцу и дыма,
понимавшему жизнь, как пчела на горячем цветке,
и замерзшему насмерть в параднике Третьего Рима.
Может, лучшей и нету на свете калитки в Ничто.
Человек мостовой, ты сказал бы, что лучшей не надо,
вниз по темной реке уплывая в бесцветном пальто,
чьи застежки одни и спасали тебя от распада.
Тщетно драхму во рту твоем ищет угрюмый Харон,
тщетно некто трубит наверху в свою дудку протяжно.
Посылаю тебе безымянный прощальный поклон
с берегов неизвестно каких.  Да тебе и неважно.

1973

Poem list

Темза в Челси

I


Ноябрь.  Светило, поднявшееся натощак,
замирает на банке соды в стекле аптеки.
Ветер находит преграду во всех вещах:
в трубах, в деревьях, в движущемся человеке.
Чайки бдят на оградах, что-то клюют жиды;
неколесный транспорт ползет по Темзе,
как по серой дороге, извивающейся без нужды.
Томас Мор взирает на правый берег с тем же
вожделением, что прежде, и напрягает мозг.
Тусклый взгляд из себя прочней, чем железный мост
принца Альберта; и, говоря по чести,
это лучший способ покинуть Челси.

II


Бесконечная улица, делая резкий крюк,
выбегает к реке, кончаясь железной стрелкой.
Тело сыплет шаги на землю из мятых брюк,
и деревья стоят, словно в очереди за мелкой
осетриной волн; это все, на что
Темза способна по части рыбы.
Местный дождь затмевает трубу Агриппы.
Человек, способный взглянуть на сто
лет вперед, узреет побуревший портик,
который вывеска «бар» не портит,
вереницу барж, ансамбль водосточных флейт,
автобус у галереи Тэйт.

III


Город Лондон прекрасен, особенно в дождь.  Ни жесть
для него не преграда, ни кепка или корона.
Лишь у тех, кто зонты производит, есть
в этом климате шансы захвата трона.
Серым днем, когда вашей спины настичь
даже тень не в силах и на исходе деньги,
в городе, где, как ни темней кирпич,
молоко будет вечно белеть на сырой ступеньке,
можно, глядя в газету, столкнуться со
статьей о прохожем, попавшим под колесо;
и только найдя абзац о том, как скорбит родня,
с облегченьем подумать:  это не про меня.

IV


Эти слова мне диктовала не
любовь и не Муза, но потерявший скорость
звука пытливый, бесцветный голос;
я отвечал, лежа лицом к стене.
«Как ты жил в эти годы?»  — «Как буква «г» в «ого».
«Опиши свои чувства».  — «Смущался дороговизне».
«Что ты любишь на свете сильнее всего?»  —
«Реки и улицы — длинные вещи жизни».
«Вспоминаешь о прошлом?»  — «Помню, была зима.
Я катался на санках, меня продуло».
«Ты боишься смерти?»  — «Нет, это та же тьма;
но, привыкнув к ней, не различишь в ней стула».

V


Воздух живет той жизнью, которой нам не дано
уразуметь — живет своей голубою,
ветреной жизнью, начинаясь над головою
и нигде не кончаясь.  Взглянув в окно,
видишь шпили и трубы, кровлю, ее свинец;
это — начало большого сырого мира,
где мостовая, которая нас вскормила,
собой представляет его конец
преждевременный...  Брезжит рассвет, проезжает почта.
Больше не во что верить, опричь того, что
покуда есть правый берег у Темзы, есть
левый берег у Темзы.  Это — благая весть.

VI


Город Лондон прекрасен, в нем всюду идут часы.
Сердце может только отстать от Большого Бена.
Темза катится к морю, разбухшая, точно вена,
и буксиры в Челси дерут басы.
Город Лондон прекрасен.  Если не ввысь, то вширь
он раскинулся вниз по реке как нельзя безбрежней.
И когда в нем спишь, номера телефонов прежней
и бегущей жизни, слившись, дают цифирь
астрономической масти.  И палец, вращая диск
зимней луны, обретает бесцветный писк
«занято»; и этот звук во много
раз неизбежней, чем голос Бога.

1974

Poem list

Гуернавака


В саду, где М., французский протеже,
имел красавицу густой индейской крови,
сидит певец, прибывший издаля.
Сад густ, как тесно набранное «Ж».
Летает дрозд, как сросшиеся брови.
Вечерний воздух звонче хрусталя.
Хрусталь, заметим походя, разбит.
М. был здесь императором три года.
Он ввел хрусталь, шампанское, балы.
Такие вещи скрашивают быт.
Затем республиканская пехота
М. расстреляла.  Грустное курлы
доносится из плотной синевы.
Селяне околачивают груши.
три белых утки плавают в пруду.
Слух различает в ропоте листвы
жаргон, которым пользуются души,
общаясь в переполненном Аду.
Отбросим пальмы.  Выделив платан,
представим М., когда перо отбросив,
он скидывает шелковый шлафрок
и думает, что делает братан
(и тоже император) Франц Иосиф,
насвистывая с грустью «Мой сурок».
«С приветом к вам из Мексики.  Жена
сошла с ума в Париже.  За стеною
дворца стрельба, пылают петухи.
Столица, милый брат, окружена
повстанцами.  И мой сурок со мною.
И гочкис популярнее сохи.
И то сказать, третичный известняк
известен как отчаянная почва.
Плюс экваториальная жара.
Здесь пуля есть естественный сквозняк.
Так чувствуют и легкие, и почка.
Потею, и слезает кожура.
Опричь того, мне хочется домой.
Скучаю по отеческим трущобам.
Пошлите альманахов и поэм.
меня убьют здесь, видимо.  И мой
сурок со мною, стало быть.  Еще вам
моя мулатка кланяется.  М.».
Конец июля прячется в дожди,
как собеседник в собственные мысли.
Что, впрочем, вас не трогает в стране,
где меньше впереди, чем позади.
Бренчит гитара.  Улицы раскисли.
Прохожий тонет в желтой пелене.
Включая пруд, все сильно заросло.
Кишат ужи и ящерицы.  В кронах
клубятся птицы с яйцами и без.
Что губит все династии — число
наследников при недостатке в тронах.
И наступают выборы и лес.
М. не узнал бы местности.  Из ниш
исчезли бюсты, портики пожухли,
стена осела деснами в овраг.
Насытишь взгляд, но мысль не удлинишь.
Сады и парки переходят в джунгли.
И с губ срывается невольно:  рак.

«Мексиканский дивертисмент»
1975

Poem list

Пятая годовщина


Падучая звезда, тем паче — астероид
на резкость без труда твой праздный взгляд настроит.
Взгляни, взгляни туда, куда смотреть не стоит.
Там хмурые леса стоят в своей рванине.
Уйдя из точки «А», там поезд на равнине
стремится в точку «Б», которой нет в помине.
Начала и концы там жизнь от взора прячет.
Покойник там незрим, как тот, кто только зачат.
Иначе — среди птиц.  Но птицы мало значат.
Там в сумерках рояль бренчит в висках бемолью.
Пиджак, вися в шкафу, там поедаем молью.
Оцепеневший дуб кивает лукоморью.
Там лужа во дворе, как площадь двух Америк.
Там одиночка-мать вывозит дочку в скверик.
Неугомонный Терек там ищет третий берег.
Там дедушку в упор рассматривает внучек.
И к звездам до сих пор там запускают жучек
плюс офицеров, чьих не осознать получек.
Там зелень щавеля смущает зелень лука.
Жужжание пчелы там главный принцип звука.
Там копия, щадя оригинал, безрука.
Зимой в пустых садах трубят гипербореи,
и ребер больше там у пыльной батареи
в подъездах, чем у дам.  И вообще быстрее
нащупывает их рукой замерзшей странник.
Там, наливая чай, ломают зуб о пряник.
Там мучает охранник во сне штыка трехгранник.
От дождевой струи там плохо спичке серной.
Там говорят «свои» в дверях с усмешкой скверной.
У рыбной чешуи в воде там цвет консервный.
Там при словах «я за» течет со щек известка.
Там в церкви образа коптит свеча из воска.
Порой дает раза соседним странам войско.
Там пышная сирень бушует в полисаде.
Пивная цельный день лежит в глухой осаде.
Там тот, кто впереди, похож на тех, кто сзади.
Там в воздухе висят обрывки старых арий.
Пшеница перешла, покинув герб, в гербарий.
В лесах полно куниц и прочих ценных тварей.
Там, лежучи плашмя на рядовой холстине,
отбрасываешь тень, как пальма в Палестине.
Особенно — во сне.  И, на манер пустыни,
там сахарный песок пересекаем мухой.
Там города стоят, как двинутые рюхой,
и карта мира там замещена пеструхой,
мычащей на бугре.  Там схож закат с порезом.
Там вдалеке завод дымит, гремит железом,
не нужным никому:  ни пьяным, ни тверезым.
Там слышен крик совы, ей отвечает филин.
Овацию листвы унять там вождь бессилен.
Простую мысль, увы, пугает вид извилин.
Там украшают флаг, обнявшись, серп и молот.
Но в стенку гвоздь не вбит и огород не полот.
Там, грубо говоря, великий план запорот.
Других примет там нет — загадок, тайн, диковин.
Пейзаж лишен примет и горизонт неровен.
Там в моде серый цвет — цвет времени и бревен.
Я вырос в тех краях.  Я говорил «закурим»
их лучшему певцу.  Был содержимым тюрем.
Привык к свинцу небес и к айвазовским бурям.
Там, думал, и умру — от скуки, от испуга.
Когда не от руки, так на руках у друга.
Видать, не расчитал.  Как квадратуру круга.
Видать, не рассчитал.  Зане в театре задник
важнее, чем актер.  Простор важней, чем всадник.
Передних ног простор не отличит от задних.
Теперь меня там нет.  Означенной пропаже
дивятся, может быть, лишь вазы в Эрмитаже.
Отсутствие мое большой дыры в пейзаже
не сделало; пустяк:  дыра, — но небольшая.
Ее затянут мох или пучки лишая,
гармонии тонов и проч. не нарушая.
Теперь меня там нет.  Об этом думать странно.
Но было бы чудней изображать барана,
дрожать, но раздражать на склоне дней тирана,
паясничать.  Ну что ж!  на все свои законы:
я не любил жлобства, не целовал иконы,
и на одном мосту чугунный лик Горгоны
казался в тех краях мне самым честным ликом.
Зато столкнувшись с ним теперь, в его великом
варьянте, я своим не подавился криком
и не окаменел.  Я слышу Музы лепет.
Я чувствую нутром, как Парка нитку треплет:
мой углекислый вздох пока что в вышних терпят,
и без костей язык, до внятных звуков лаком,
судьбу благодарит кириллицыным знаком.
На то она судьба, чтоб понимать на всяком
наречьи.  Предо мной — пространство в чистом виде.
В нем места нет столпу, фонтану, пирамиде.
В нем, судя по всему, я не нуждаюсь в гиде.
Скрипи, мое перо, мой коготок, мой посох.
Не подгоняй сих строк:  забуксовав в отбросах,
эпоха на колесах нас не догонит, босых.
Мне нечего сказать ни греку, ни варягу.
Зане не знаю я, в какую землю лягу.
Скрипи, скрипи, перо!  переводи бумагу.

4 июня 1977

Poem list

Послесловие

I


Годы проходят.  На бурой стене дворца
появляется трещина.  Слепая швея наконец продевает нитку
в золотое ушко.  И Святое Семейство, опав с лица,
приближается на один миллиметр к Египту.
Видимый мир заселен большинством живых.
Улицы освещены ярким, но посторонним
светом.  И по ночам астроном
скурпулезно подсчитывает количество чаевых.

II


Я уже не способен припомнить, когда и где
произошло событье.  То или иное.
Вчера?  Несколько дней назад?  В воде?
В воздухе?  В местном саду?  Со мною?
Да и само событье — допустим взрыв,
наводненье, ложь бабы, огни Кузбасса —
ничего не помнит, тем самым скрыв
либо меня, либо тех, кто спасся.

III


Это, видимо, значит, что мы теперь заодно
с жизнью.  Что я сделался тоже частью
шелестящей материи, чье сукно
заражает кожу бесцветной мастью.
Я теперь тоже в профиль, верно, не отличим
от какой-нибудь латки, складки, трико паяца,
долей и величин, следствий или причин —
от того, чего можно не знать, сильно хотеть, бояться.

IV


Тронь меня — и ты тронешь сухой репей,
сырость, присущую вечеру или полдню,
каменоломню города, ширь степей,
тех, кого нет в живых, но кого я помню.
Тронь меня — и ты заденешь то,
что существует помимо меня, не веря
мне, моему лицу, пальто,
то, в чьих глазах мы, в итоге, всегда потеря.

V


Я говорю с тобой, и не моя вина,
если не слышно.  Сумма дней, намозолив
человеку глаза, так же влияет на
связки.  Мой голос глух, но, думаю, не назойлив.
Это — чтоб лучше слышать кукареку, тик-так,
в сердце пластинки шаркающую иголку.
Это — чтоб ты не заметил, когда я умолкну, как
Красная Шапочка не сказала волку.

1986

Poem list

Назидание

I


Путешествуя в Азии, ночуя в чужих домах,
в избах, банях, лабазах — в бревенчатых теремах,
чьи копченые стекла держат простор в узде,
укрывайся тулупом и норови везде
лечь головою в угол, ибо в углу трудней
взмахнуть — притом в темноте — топором над ней,
отяжелевшей от давеча выпитого, и аккурат
зарубить тебя насмерть.  Вписывай круг в квадрат.

II


Бойся широкой скулы, включая луну, рябой
кожи щеки; предпочитай карему голубой
глаз — особенно если дорога заводит в лес,
в чащу.  Вообще в глазах главное — их разрез,
так как в последний миг лучше увидеть то,
что — хотя холодней — прозрачнее, чем пальто,
ибо лед может треснуть, и в полынье
лучше барахтаться, чем в вязком, как мед, вранье.

III


Всегда выбирай избу, где во дворе висят
пеленки.  Якшайся лишь с теми, которым под пятьдесят.
Мужик в этом возрасте знает достаточно о судьбе,
чтоб приписать за твой счет что-то еще себе;
то же самое — баба.  Прячь деньги в воротнике
шубы; а если ты странствуешь налегке —
в брючине ниже колена, но не в сапог:  найдут.
В Азии сапоги — первое, что крадут.

IV


В горах продвигайся медленно; нужно ползти — ползи.
Величественные издалека, бессмысленные вблизи,
горы есть форма поверхности, поставленной на попа,
и кажущаяся горизонтальной вьющаяся тропа
в сущности вертикальна.  Лежа в горах — стоишь,
стоя — лежишь, доказывая, что, лишь
падая, ты независим.  Так побеждают страх,
головокруженье над пропастью либо восторг в горах.

V


Не откликайся на «Эй, паря!»  Будь глух и нем.
Даже зная язык, не говори на нем.
Старайся не выделяться — в профиль, анфас; порой
просто не мой лица.  И когда пилой
режут горло собаке, не морщься.  Куря, гаси
папиросу в плевке.  Что до вещей, носи
серое, цвета земли; в особенности — бельё,
чтоб уменьшить соблазн тебя закопать в нее.

VI


Остановившись в пустыне, складывай из камней
стрелу, чтоб, внезапно проснувшись, тотчас узнать по ней,
в каком направленьи двигаться.  Демоны по ночам
в пустыне терзают путника.  Внемлющий их речам
может легко заблудиться:  шаг в сторону — и кранты.
Призраки, духи, демоны — дома в пустыне.  Ты
сам убедишься в этом, песком шурша,
когда от тебя останется тоже одна душа.

VII


Никто никогда ничего не знает наверняка.
Глядя в широкую, плотную спину проводника,
думай, что смотришь в будущее, и держись
от него по возможности на расстояньи.  Жизнь
в сущности есть расстояние — между сегодня и
завтра, иначе — будущим.  И убыстрять свои
шаги стоит, только ежели кто гонится по тропе
сзади:  убийца, грабители, прошлое и т.п.

VIII


В кислом духе тряпья, в запахе кизяка
цени равнодушье вещи к взгляду издалека
и сам теряй очертанья, недосягаем для
бинокля, воспоминаний, жандарма или рубля.
Кашляя в пыльном облаке, чавкая по грязи,
какая разница, чем окажешься ты вблизи?
Даже еще и лучше, что человек с ножом
о тебе не успеет подумать как о чужом.

IX


Реки в Азии выглядят длинней, чем в других частях
света, богаче аллювием, то есть — мутней; в горстях,
когда из них зачерпнешь, остается ил,
и пьющий из них сокрушается после о том, что пил.
Не доверяй отраженью.  Переплывай на ту
сторону только на сбитом тобою самим плоту.
Знай, что отблеск костра ночью на берегу,
вниз по реке скользя, выдаст тебя врагу.

X


В письмах из этих мест не сообщай о том,
с чем столкнулся в пути.  Но, шелестя листом,
повествуй о себе, о чувствах и проч. — письмо
могут перехватить.  И вообще само
перемещенье пера вдоль по бумаге есть
увеличенье разрыва с теми, с кем больше сесть
или лечь не удастся, с кем — вопреки письму —
ты уже не увидишься.  Все равно, почему.

XI


Когда ты стоишь один на пустом плоскогорьи, под
бездонным куполом Азии, в чьей синеве пилот
или ангел разводит изредка свой крахмал;
когда ты невольно вздрагиваешь, чувствуя, как ты мал,
помни:  пространство, которому, кажется, ничего
не нужно, на самом деле нуждается сильно во
взгляде со стороны, в критерии пустоты.
И сослужить эту службу способен только ты.

1987

Poem list

Выступление в Сорбонне


Изучать философию следует, в лучшем случае,
после пятидесяти.  Выстраивать модель
общества — и подавно.  Сначала следует
научиться готовить суп, жарить — пусть не ловить —
рыбу, делать приличный кофе.
В противном случае, нравственные законы
пахнут отцовским ремнем или же переводом
с немецкого.  Сначала нужно
научиться терять, нежели приобретать,
ненавидеть себя более, чем тирана,
годами выкладывать за комнату половину
ничтожного жалованья — прежде, чем рассуждать
о торжестве справедливости.  Которое наступает
всегда с опозданием минимум в четверть века.
Изучать труд философа следует через призму
опыта либо — в очках (что примерно одно и то же),
когда буквы сливаются и когда
голая баба на смятой подстилке снова
для вас фотография или же репродукция
с картины художника.  Истинная любовь
к мудрости не настаивает на взаимности
и оборачивается не браком
в виде изданного в Гёттингене кирпича,
но безразличием к самому себе,
краской стыда, иногда — элегией.
(Где-то звенит трамвай, глаза слипаются,
солдаты возвращаются с песнями из борделя,
дождь — единственное, что напоминает Гегеля.)
Истина заключается в том, что истины
не существует.  Это не освобождает
от ответственности, но ровно наоборот:
этика — тот же вакуум, заполняемый человеческим
поведением, практически постоянно;
тот же, если угодно, космос.
И боги любят добро не за его глаза,
но потому что, не будь добра, они бы не существовали.
И они, в свою очередь, заполняют вакуум.
И может быть, даже более систематически,
нежели мы:  ибо на нас нельзя
рассчитывать.  Хотя нас гораздо больше,
чем когда бы то ни было, мы — не в Греции:
нас губит низкая облачность и, как сказано выше, дождь.
Изучать философию нужно, когда философия
вам не нужна.  Когда вы догадываетесь,
что стулья в вашей гостиной и Млечный Путь
связаны между собою, и более тесным образом,
чем причины и следствия, чем вы сами
с вашими родственниками.  И что общее
у созвездий со стульями — бесчувственность, бесчеловечность.
Это роднит сильней, нежели совокупление
или же кровь!  Естественно, что стремиться
к сходству с вещами не следует.  С другой стороны, когда
вы больны, необязательно выздоравливать
и нервничать, как вы выглядите.  Вот что знают
люди после пятидесяти.  Вот почему они
порой, глядя в зеркало, смешивают эстетику с метафизикой.

Март 1989

Poem list

Fin de Siecle


Век скоро кончится, но раньше кончусь я.
Это, боюсь, не вопрос чутья.
Скорее — влиянье небытия
на бытие.  Охотника, так сказать, на дичь —
будь то сердечная мышца или кирпич.
Мы слышим, как свищет бич,
пытаясь припомнить отчества тех, кто нас любил,
барахтаясь в скользких руках лепил.
Мир больше не тот, что был
прежде, когда в нем царили страх, абажур, фокстрот,
кушетка и комбинация, соль острот.
Кто думал, что их сотрет,
как резинкой с бумаги усилья карандаша,
время?  Никто, ни одна душа.
Однако время, шурша,
сделало именно это.  Поди его упрекни.
Теперь повсюду антенны, подростки, пни
вместо деревьев.  Ни
в кафе не встретить сподвижника, раздавленного судьбой,
ни в баре уставшего пробовать возвыситься над собой
ангела в голубой
юбке и кофточке.  Всюду полно людей,
стоящих то плотной толпой, то в виде очередей;
тиран уже не злодей,
но посредственность.  Также автомобиль
больше не роскошь, но способ выбить пыль
из улицы, где костыль
инвалида, поди, навсегда умолк;
и ребенок считает, что серый волк
страшней, чем пехотный полк.
И как-то тянет все чаще прикладывать носовой
к органу зрения, занятому листвой,
принимая на свой
счет возникающий в ней пробел,
глаголы в прошедшем времени, букву «л»,
арию, что пропел
голос кукушки.  Теперь он звучит грубей,
чем тот же Каварадосси — примерно как «хоть убей»
или «больше не пей» —
и рука выпускает пустой графин.
Однако в дверях не священник и не раввин,
но эра по кличке фин-
де-сьекль.  Модно все черное:  сорочка, чулки, белье.
Когда в результате вы все это с нее
стаскиваете, жилье
озаряется светом примерно в тридцать ватт,
но с уст вместо радостного «виват!»
срывается «виноват».
Новые времена!  Печальные времена!
Вещи в витринах, носящие собственные имена,
делятся ими на
те, которыми вы в состоянии пользоваться, и те,
которые, по собственной темноте,
вы приравниваете к мечте
человечества — в сущности, от него
другого ждать не приходится — о нео-
душевленности холуя и о
вообще анонимности.  Это, увы, итог
размножения, чей исток
не брюки и не Восток,
но электричество.  Век на исходе.  Бег
времени требует жертвы, развалины.  Баальбек
его не устраивает; человек
тоже.  Подай ему чувства, мысли, плюс
воспоминания.  Таков аппетит и вкус
времени.  Не тороплюсь,
но подаю.  Я не трус; я готов быть предметом из
прошлого, если таков каприз
времени, сверху вниз
смотрящего — или через плечо —
на свою добычу, на то, что еще
шевелится и горячо
наощупь.  Я готов, чтоб меня песком
занесло и чтоб на меня пешком
путешествующий глазком
объектива не посмотрел и не
исполнился сильных чувств.  По мне,
движущееся вовне
время не стоит внимания.  Движущееся назад
стоит, или стоит, как иной фасад,
смахивая то на сад,
то на партию в шахматы.  Век был, в конце концов,
неплох.  Разве что мертвецов
в избытке — но и жильцов,
исключая автора данных строк,
тоже хоть отбавляй, и впрок
впору, давая срок,
мариновать или сбивать их в сыр
в камерной версии черных дыр,
в космосе.  Либо — самый мир
сфотографировать и размножить — шесть
на девять, что исключает лесть —
чтоб им после не лезть
впопыхах друг на дружку, как штабель дров.
Под аккомпанемент авиакатастроф,
век кончается; Проф.
бубнит, тыча пальцем вверх, о слоях земной
атмосферы, что объясняет зной,
а не как из одной
точки попасть туда, где к составу туч
примешиваются наши «спаси», «не мучь»,
«прости», вынуждая луч
разменивать его золото на серебро.
Но век, собирая свое добро,
расценивает как ретро
и это.  На полюсе лает лайка и реет флаг.
На западе глядят на Восток в кулак,
видят забор, барак,
в котором царит оживление.  Вспугнуты лесом рук,
птицы вспархивают и летят на юг,
где есть арык, урюк,
пальма, тюрбаны, и где-то звучит там-там.
Но, присматриваясь к чужим чертам,
ясно, что там и там
главное сходство между простым пятном
и, скажем, классическим полотном
в том, что вы их в одном
экземпляре не встретите.  Природа, как бард вчера —
копирку, как мысль чела —
букву, как рой — пчела,
искренне ценит принцип массовости, тираж,
страшась исключительности, пропаж
энергии, лучший страж
каковой есть распущенность.  Пространство заселено.
Трению времени о него вольно
усиливаться сколько влезет.  Но
ваше веко смыкается.  Только одни моря
невозмутимо синеют, издали говоря
то слово «заря», то — «зря».
И, услышавши это, хочется бросить рыть
землю, сесть на пароход и плыть,
и плыть — не с целью открыть
остров или растенье, прелесть иных широт,
новые организмы, но ровно наоборот;
главным образом — рот.

1989

Poem list

К переговорам в Кабуле


Жестоковыйные горные племена!
Всё меню — баранина и конина.
Бороды и ковры, гортанные имена,
глаза, отродясь не видавшие ни моря, ни пианино.
Знаменитые профилями, кольцами из рыжья,
сросшейся переносицей и выстрелом из ружья
за неимением адреса, не говоря — конверта,
защищенные только спиной от ветра,
живущие в кишлаках, прячущихся в горах,
прячущихся в облаках, точно в чалму — Аллах,
видно, пора и вам, абрекам и хазбулатам,
как следует разложиться, проститься с родным халатом,
выйти из сакли, приобрести валюту,
чтоб жизнь в разреженном воздухе с близостью к абсолюту
разбавить изрядной порцией бледнолицых
в тоже многоэтажных, полных огня столицах,
где можно сесть в мерседес и на ровном месте
забыть мгновенно о кровной мести
и где прозрачная вещь, с бедра
сползающая, и есть чадра.
И вообще, ибрагимы, горы — от Арарата
до Эвереста — есть пища фотоаппарата,
и для снежного пика, включая синий
воздух, лучшее место — в витринах авиалиний.
Деталь не должна впадать в зависимость от пейзажа!
Все идет псу под хвост, и пейзаж — туда же,
где всюду лифчики и законность.
Там лучше, чем там, где владыка — конус
и погладить нечего, кроме шейки
приклада, грубой ладонью, шейхи.
Орел парит в эмпиреях, разглядывая с укором
змеиную подпись под договором
между вами — козлами, воспитанными в Исламе,
и прикинутыми в сплошной габардин послами,
ухмыляющимися в объектив ехидно.
И больше нет ничего нет ничего не видно
ничего ничего не видно кроме
того что нет ничего благодаря трахоме
или же глазу что вырвал заклятый враг
и ничего не видно мрак

1992

Poem list

Ответ на анкету


По возрасту я мог бы быть уже
в правительстве.  Но мне не по душе
а) столбики их цифр, б) их интриги,
в) габардиновые их вериги.
При демократии, как и в когтях тирана,
разжав объятия, встают министры рано,
и отвратительней нет ничего спросонок,
чем папка пухлая и бантики тесемок.
И, в свой черед, невыносим ковер с узором
замысловатым и с его подзолом
из микрофончиков, с бесцветной пылью смешанных,
дающий сильные побеги мыслей бешеных.
Но нестерпимее всего филенка с плинтусом,
коричневость, прямоугольность с привкусом
образования; рельеф овса, пшеницы ли,
и очертания державы типа шницеля.
Нет, я не подхожу на пост министра.
Мне все надоедает слишком быстро.
Еще — я часто забываю имя-отчество.
Наверно, отрочество мстит, его одрочество.
Когда ж о родине мне мысль приходит в голову,
я узнаю ее в лицо, тем паче — голую:
лицо у ней — мое, и мне не нравится.
Но нет правительства, чтоб с этим чувством справиться,
иль я — не член его.  Я мог сказать бы проще, но
во мне, наверно, что-то так испорчено,
что не починишь ни отверткой выборов,
ни грубым кодексом, ни просто выпоров.
Лишь те заслуживают званья гражданина,
кто не рассчитывает абсолютно ни на
кого — от государства до наркотиков —
за исключением самих себя и ходиков,
кто с ними взапуски спешит, настырно тикая,
чтоб где — естественная вещь, где — дикая
сказать не смог бы, даже если поднатужится,
портрет начальника, оцепенев от ужаса.

1993

Poem list
Источник: http://www.davar.net/RUSSIAN/POETRY/BRODSKY.HTM


Как сделать стрелу для лука фото



Как сделать стрелу для лука

Как сделать стрелу для лука

Как сделать стрелу для лука

Как сделать стрелу для лука

Как сделать стрелу для лука

Как сделать стрелу для лука

Как сделать стрелу для лука

Как сделать стрелу для лука

Как сделать стрелу для лука

Как сделать стрелу для лука

Как сделать стрелу для лука

Как сделать стрелу для лука

Как сделать стрелу для лука

Как сделать стрелу для лука

Как сделать стрелу для лука